В зале шумели, негодовали, а у Мауытбаева от злости перекосилось лицо и он закричал:
— Клевета!
— Я все могу подтвердить документами. Итак, за два месяца сборов и перегона пропало семь коров, сто четырнадцать лошадей, четыреста двадцать пять овец. Всего пятьсот сорок шесть голов, то есть, почти четвертая часть скота, предназначенного голодающим. Вы настаиваете, чтобы я сказал, куда девался этот скот. Сейчас все будет ясно. Когда Мауытбаев и его приспешники гостили в юртах Хасена, начался большой той. Здесь собрались и щеголи-джигиты и красивые девушки, Праздник сменялся праздником, охота — байгой. Вместе веселились, вместе и спали.
В зале рассмеялись, а кто-то из сторонников Мауытбаева не удержался от вопроса:
— Какое же это имеет отношение к преступлению?
— А вот какое! От каркаралинских гор до самого Тургая продолжался этот праздник. И все пятьсот сорок шесть голов скота, — коровы, овцы и лошади пошли на угощение…
Из зала донеслись крики:
— Позор!
— Клевета! — вклинился в этот шум резкий голос подсудимого.
Ни колокольчик председателя, ни старания его помощников не могли остановить нового взрыва страстей и споров. И тогда был объявлен перерыв.
Это был дневной перерыв на два часа. Обычно в это время все расходились на обед и собирались снова к началу вечернего заседания. Но в этот день так не случилось. В углах и закоулках театра, во дворе и на улице в тени тополей люди сходились мелкими группками и горячо обсуждали речь Корганбекова на судебном заседании.
— Вот удивительный человек! — восхищался один из аульных посланцев. — Справедливо говорят, что настоящий скакун не имеет вида. Посмотришь на него — небольшой, невзрачный. А он, оказывается, крылатый конь — тулпар. Утром поскачет — к полдню обгонит. Хвалили тут этого сивого мерина из Москвы, говорили, что он победит и без состязания. А вышло, он даже за пылью из-под копыт нашего тулпара не смог угнаться и, как худая сибирская кляча, остался далеко позади. Его речь похожа на сказочку болтуна. Не то что у Корганбекова! Его каждое слово, как богатырский удар молота. И попадает куда надо и забивает крепко! Пусть обвиняемые сильны, но теперь они не смогут опровергнуть его доводов!
Это мнение разделяли очень многие, но находились и такие, которые старались сбить людей с толку и обелить подсудимых. «Не спешите, смотрите, как говорится, в конце букваря», — ехидничали они. «Молока много, а угля мало… Вот и не закипит молоко». Кое-где вспыхивали споры. Сторонники Мауытбаева и сторонники Корганбекова не стеснялись в выражениях, порою пускали в ход и кулаки. Я стоял в стороне от этих споров и драк, но мне было интересно узнать настроение народа. Я понял: все простые казахи убедились в том, что Мауытбаев виноват перед Советской властью, перед народом. Теперь оставалось только дождаться справедливого наказания.
Так незаметно прошли два часа. Зал снова быстро наполнился, и Бек Корганбеков продолжал свою речь. Он рассказал, как скот, перегнанный в Тургай, едва не попал в руки аульных богатеев и как этому стремились помешать честные люди местных советов. И все-таки скот не удалось распределить до конца по назначению. Много досталось баям!
— Скажу в заключение, — возвысил голос Корганбеков, — враги пролетарской революции, побежденные в открытой борьбе, все остатки своих сил отдали тайной враждебной деятельности. Они очень надеялись на голод. Они старались использовать голод для подрыва Советской власти. Дело, которое рассматривает в эти дни наш суд, дело Мауытбаева и его компании, — и есть ветвь этого контрреволюционного дерева. Я уверен, что преступники будут наказаны, как этого требует справедливый советский закон.
Зал горячо зааплодировал Корганбекову.
— Ну, а ты будешь теперь выступать? — спросил меня один из моих единомышленников.
— А что мне теперь говорить, — отвечал я, — за меня все сказал Корганбеков.
Вскоре слово было предоставлено подсудимому. Он заранее написал свою речь и вошел на трибуну с толстой пачкой переплетенных бумаг. Мауытбаев в каждом своем движении проявлял неторопливость и степенность. Он вытащил очки из кармана шелкового камзола и тщательно протер их стекла чистым и широким платком. Потом так же медленно надел очки, постоял, со вкусом высморкался, откашлялся. Все это начало надоедать присутствующим. Поползли смешки, разговоры…
Наконец Мауытбаев с прежней невозмутимостью взял бумаги, давая понять, что готов к своей речи. Снова откашлялся, пристально уставился в зал. И вдруг лицо его неожиданно скривилось и он расплакался. Сзади меня раздался возглас: