Я выругался, вырвался из его рук и поднялся на трибуну. Я весь обливался потом; в здании было очень душно, и говорил я с горячим волнением. Я говорил быстро, без запинки, стремясь высказать все, что накопилось во мне, все, что знал о тургайских делах. Не могу припомнить, долго ли я был на трибуне и какие именно слова были мною произнесены. Я знаю одно: когда я кончил, зал громко аплодировал.
Взмокший, усталый, я сел на свое место. Был объявлен перерыв до завтра. На улице меня окружили незнакомые люди и хвалили мое выступление.
— Замечательно говорил!
— Не рубил, а отсекал!
— Да процветает твое потомство!
Я себя чувствовал героем дня. На меня показывали пальцем, мною восхищались. Я воспрял духом и, вытирая лицо платком, думал: «Да, не напрасно я пролил пот».
Но уже назавтра эта мысль показалась мне обманчивой. Очень многолюдно было у здания театра. Люди собирались с утра, чтобы услышать судебный приговор. Простояли до самого полдня, но двери не открывались. Высказывали самые разные догадки. Все настойчивее и настойчивее передавался слух, что дело рассматривается в вышестоящих организациях. Где? В КазЦИКе? В Совнаркоме? В крайкоме партии? Этого никто толком не знал. Во всяком случае, «за оградой», как говорили тогда, намекая на лучшее в Кзыл-Орде здание, где были расположены республиканские организации. А еще намекали на то, что между руководителями разгорелся спор: одни считают Мауытбаева врагом Советокой власти, другие защищают его.
И в этот день и на следующий никто ничего подробно не знал. Народ с утра собирался у закрытого здания театра, ждал до полудня и снова расходился.
Пересудам не было конца.
Наступило третье утро, и мы снова собрались у театра. Если первые два дня продолжались споры о самом Мауытбаеве, то на этот раз разговоры шли только о том, что происходит в «верхах», почему одни и слышать не хотят о его оправдании, а другие настойчиво ему помогают. Аульные и кзылординские знатоки политики высказывали глубокомысленные суждения, вступали в азартные споры.
— Какая борьба началась! — ораторствовал один из таких знатоков. — Казахские националисты, то есть алашордынцы, получали пока, главным образом, идейные удары. Суд над Мауытбаевым для них первый настоящий физический удар. Они предчувствуют, что после этого удара для них несчастье будет следовать за несчастьем. Вот они и съехались отовсюду в Кзыл-Орду. Говорят, здесь находится и сам вождь алашордынцев, прибывший якобы по дедам Российского географического общества. В квартирах на дальних и глухих окраинах города у них днем и ночью идут совещания. Сырдарьинские баи привозят им бурдюки с кумысом, пригоняют скот. Защитники Мауытбаева в этих квартирах получают инструктаж Алаш-Орды, как вести себя на судебных заседаниях, что говорить.
— Так ведь это настоящая тайная организация! — рассмеялся какой-то простачок.
— Что же здесь смешного? — зло оборвали его и сразу же обратились к «знатоку»:- А коммунисты знают об этих собраниях?
— А как же! «За оградой» все известно. На то она и власть, чтобы знать, какие дела затеваются против нее. Там как на ладони видят, кто собирается у алашордынцев, о чем там ведутся разговоры. Известно ж другое: некоторые правые оказались очень близки националистам и даже принимают участие в их сборищах. Они пошли в открытую и, не скрывая своих симпатий, защищают Мауытбаева.
— Чем же все это кончится?
— Трудно предвидеть, — ответил знаток, — у нас «за оградой» еще много зубастых правых и их единомышленников. Пока они находятся на руководящей работе, с ними нельзя не считаться.
«Знаток» говорил правду. Сквозь толпу решительной походкой проходил один из тех, кто был причастен к Верховному суду.
— Чего вы ждете, чего стоите? — небрежно бросил он. — Дело закончено. Судебное заседание закрыто.
Ему загородили путь, забросали вопросами.
— Все закончено, — повторил он. — Мауытбаев оправдан.
Шум волнами перекатывался по толпе.
— Не верите — не надо. Приходите вечером к дому Жакыпбека и увидите там в гостях Мауытбаева. Ну, а теперь дайте мне пройти. Что вы кричите? Разве я виноват в том, что мои уши слышат. Или вы хотите запрятать меня в тюрьму вместо Мауытбаева. А если у вас есть сила, испробуйте ее лучше на правых.
И он, этот вестник печальной новости, пошел своей дорогой. Люди расходились с нахмуренными лицами, как будто из рук их ускользнуло что-то важное. Такое же настроение было и у меня, и у моих тургайских спутников.
— Буркут! — окликнули меня. Обернувшись, я узнал Сактагана Сагымбаева. И от дневной жары и от гнева его лицо было багровым и напряженным, глаза казались болезненно тусклыми и угрюмыми.