— Я очень доволен твоей речью, мой милый! — сказал он. — Ты до конца оправдал, свое советское воспитание. Теперь я могу сказать тебе всю правду: до твоего выступления в суде я не думал, что ты открыто и смело пойдешь против баев и их вожаков — алашордынцев.
— Мы тоже! — согласились тургайцы.
— Теперь я верю в тебя! — продолжал Сактаган, — Пусть ты сейчас не коммунист, но со временем ты можешь стать и коммунистом.
— Спасибо, рахмет, агай! — от души поблагодарил я.
— Но если, ты, Буркут, доставил мне радость, то в эти дни я испытал и обиду. И ты, и я, и все, кто выступал против Мауытбаева, напрасно старались. Мы ведь защищали справедливое дело. И сумели его защитить. Особенно ты. Но что делает «высокая сторона». Ведь ей не меньше, чем нам, известны преступления Мауытбаева.
— Это все так. Но не надо думать, Сактаган, что наш пот пролит напрасно, — сказал я.
Сактаган не сразу меня понял.
— Дело же не только в том, чтобы враг был наказан, — продолжал, я. — Надо еще разъяснить другим, кто наш друг, а кто — враг. Во время суда над Мауытбаевым это стало ясно.
— Что верно, то верно, — отвечал Сактаган, — однако…
Но я не дал ему договорить.
— И значит, мой дорогой, ни одна капля нашего пота не пролита даром.
Тут Сактаган во всем согласился со мной.
НА КРАЮ ЛЕДЯНОЙ ПРОРУБИ
Если бы после оправдания Мауытбаев вернулся к прежней своей службе, я бы не поехал снова учиться в Ташкентский институт. Но стали поговаривать, что он, выйдя из тюрьмы, решил погостить в родных местах — в семипалатинских аулах, а осенью должен отправиться в путешествие по Крыму и Кавказу и только к концу года будет в Кзыл-Орде.
Вскоре стало известно, что Мауытбаев действительно выехал, и я вернулся в Ташкент продолжать учебу.
Все шло как и прежде. Только осенью директором нашего института назначили Смагула Садвакасова. Я много слышал о нем. Во времена «Старого Казахстана», как иногда называли Оренбургский период истории нашей республики, Садвакасов, известный своими националистическими взглядами, не смог подняться на большую работу. Только после нашего объединения с туркестанскими областями и перевода столицы в Кзыл-Орду он выплыл на поверхность и стал редактором газеты «Трудовой казах» и комиссаром по делам просвещения. Он приобрел вес, его знали в республике как одного из крупных работников. Но весною тысяча
девятьсот двадцать шестого года на пленуме крайкома партии его опять основательно пробрали за национализм, и цена его, как говорится, упала. Вот он и оказался директором нашего института.
— Мое имя знают все шайтаны! — говорил однажды суфист-мусульманин в нашем краю.
Эти слова мог бы произнести и я, когда неожиданно для себя был приглашен в кабинет Садвакасова, который, к моему удивлению, слишком подробно знал все обо мне.
— Мне все известно, все твои слова, все твои речи. Особенно твоя речь, когда судили Мауытбаева. — Лицо Садвакасова стало жестким, даже злым. — Напрасно ты стараешься. Помни, Советская власть не очень нуждается в тебе — сыне бая, к тому же контрреволюционера. Тебя держат до поры до времени и без сожаления выбросят. Если завтра в нашем институте начнется чистка — первым вылетишь ты.
— И что же мне теперь делать? Что вы мне предложите?
— Я тебе ничего не предлагаю. Ты просто подумай о своих глупых поступках. Старайся лучше учиться. Остальное придет само собой. Помни:
И еще говорили в прошлые времена:
Не бей зря в колокола, не стремись быть активным.
Садвакасов дал мне много подобных советов. И я ни разу не перебил его, не пытался с ним спорить, а молча, повесив голову, ждал, когда он кончит свои наставления.
— Ну, что ж, ступай к себе и подумай над тем, что я тебе говорил. Как следует подумай!
Я вышел от Садвакасова огорченный, но поведение свое все-таки решил изменить. Я стал заниматься усидчивее, чем прежде. В прошлом году я помогал выпускать стенную газету, подправлял заметки, часто сам писал рассказы, юмористические зарисовки, стихи. Теперь я забросил все стенгазетные дела, не являлся на заседания редколлегии. Когда меня вызвали в партком и предложили возобновить общественную работу, я решительно отказался, сославшись на то, что запустил занятия.