Перестал я посещать и собрания литературного кружка «Алка». Он был создан в институте год назад, когда писатели Казахстана в своих спорах разделились на два лагеря: одни считали, что у нас должна быть организация пролетарских писателей и в нее нельзя пускать националистов; точка зрения других была совсем иной: они утверждали, что у казахов нет классов, а значит, и не может быть классовой, тем более пролетарской литературы, поэтому в писательскую организацию надо принимать всех казахов, независимо от того, националисты они или нет.
Летом тысяча девятьсот двадцать шестого года в Кзыл-Орде была создана казахская ассоциация пролетарских писателей — КазАПП. Она выпустила альманах «Жыл кусы» и приступила к активной деятельности. Что же касается националистов, называвших себя «Алка», то они не очень-то шумели о себе, однако не выпускали из-под своего влияния выходящие в Ташкенте журналы «Шолпан» («Звезда») и «Сана» («Сознание»). В произведениях, публикуемых там, трудно было обнаружить любовь к Советской власти. Наш институтский литературный кружок «Алка» был по существу местом сборища этих писателей-националистов. Они спорили, читали стихи, обдумывали свои планы, привлекали молодых сторонников. Я не был деятельным участником собраний, но посещал кружок довольно часто. В этом году я совсем перестал там бывать. А если кто меня и звал туда, я отказывался, говорил, что перегружен учебой.
В один из этих дней пришло письмо от Батес. В душе я был не очень доволен тем, что она приехала с Мусапыром. Но с этим еще можно было, примириться, потому что я радовался и тому, что она учится, и тому, что устроилась в общежитие. Я ей не ответил, решил, подождать до каникул, чтобы разузнать ее дальнейшие намерения. Я думал, она признает свою вину передо мной, мы забудем о нашей ссоре и все пойдет хорошо.
От Батес, между тем, стали приходить письма одно за другим… Четвертое, пятое, шестое. В короткое время я получил восемь писем. Но этот поток прекратился так же быстро, как и возник. Причина ясна — я ведь не отвечал, и Батес, понятно, обиделась. В иные дни я принуждал себя взять перо в руку, клал перед собой лист белой бумаги и все-таки не мог заставить себя написать. Но по ее письмам продолжал тосковать. Первое письмо Батес пришло мне в институт, остальные письма она отправляла до востребования на ташкентский почтамт. Когда письма шли одно за другим, я редко бывал на почте. Когда их поток прекратился, я каждый божий день, а то и несколько раз в сутки, справлялся в окошечке, и мне неизменно отвечали «Вам писем нет».
…Наши отцы и деды считали упрямство тяжелой неизлечимой болезнью. Упрямый все делает по-своему, наперекор рассудку. Где-то в пятом колене нашего рода жил Кисык, что по-казахски означает и кривой и упрямый. Родители словно нарочно дали мальчику это меткое прозвище. Память аульных стариков хранит несколько забавных и поучительных историй о Кисыке.
Первый рассказ. Кисык очень любил охоту с ястребом. Однажды летом он со своей ловчей птицей подъехал к незнакомому аулу и заметил, что в толпе затевается драка. Любитель поскандалить, Кисык отпустил ястреба и, подхлестнув коня, врезался в толпу. Он бил кого придется своей тяжелой камчой. Никто не мог ничего понять. Почему он дерется? И все побитые им набросились на него. В это время к аулу подъехали спутники Кисыка по охоте. Они попытались прекратить драку.
— Ойбай, не надо, не разнимайте! — закричал Кисык, продолжая размахивать камчой.
Товарищи удивились. Спросили его, почему не надо разнимать…
— Драка не разгорелась еще. Если вы не вмешаетесь, мы еще подеремся! — отвечал Кисык, которому и на этот раз досталось больше всех.
Второй рассказ. Косари косили сено на берегу озера Сарыкопа. В те времена спичек не было, огонь добывался кресалом, и угли обычно зарывались в золу. Так хранили огонь и косари Сарыкопа. У Кисыка не было кресала; угли, зарытые им в золе, тоже потухли. На пестрой кобылице-трехлетке он приехал к косарям за огнем. Ему подали тлеющую головешку.
— Наверно, будешь держать в руке? — спросил косарь.
— А ты думал, я привяжу ее к тороке седла? — задал встречный вопрос Кисык.
— Господи, неужели ты это сумеешь сделать? — пошутил косарь.
— А вот возьму и привяжу! — заупрямился, как обычно, Кисык.
Сколько его ни уговаривали, он стоял на своем. Даже заставил косаря помочь ему привязать головешку. А когда лошадь, которой прижгло бок, стала биться и ржать, он крикнул:
— Пестрая кобыла, если у тебя есть ум, скачи в озеро!
Третий рассказ. Была глубокая осень. В озере Сарыкопа уже замерзла вода. В ауле на том берегу озера умер один старый человек, и на его похороны был приглашен Кисык со своими аулчанами. Уже всадники тронулись, как один из них сказал: