— Надо будет вечером пойти в гости к Нурбеку, он может помочь мне. Хочешь, пойдем вместе. Там и заночуем.
Актай счел для себя неудобным навестить Нурбека. Но с ним он не боялся оставить меня. А чтобы я не передумал, довел меня до самой квартиры милиционера. Нурбек вышел нам навстречу, познакомился с Актаем, звал его к себе, но мой оренбургский дружок вежливо поблагодарил гостеприимного хозяина и ушел восвояси.
Нурбек со своей молодой женой занимал маленькую тесную комнатку. Я из письма знал, что он женился, но с его женой, очень юной и какой-то особенно чистой, приятной, встретился сейчас впервые.
Немного легкомысленный Нурбек, как всегда, начал с шутки:
— Ты догадываешься, что у милиционера не нашлось бы калыма, чтобы выкупить эту милую старушку. Весь мой калым — это песни. Они ей понравились, и я ее выкрал…
У Нурбека не было денег, они у него вообще не задерживались. Он поставил на стол овощи, яйца и бутылку водки.
Водка пришлась мне кстати. Опьяненному, мне легче было осуществить свой замысел. Нурбек даже удивился, как бойко я ее пил в этот раз. А ведь о своих несчастьях я ему ничего не рассказал.
Самым лучшим угощением Нурбека были его песни. Слушая их, я чувствовал, что весь степной Тургай с его неповторимой красотой входит в эту тесную комнатку городского серого дома.
Когда Нурбек пел, все, кто находился поблизости, приходили его слушать. Так было и в этот вечер.
Но устал хозяин, устали и гости. Нурбек предложил мне остаться, не преминув пошутить: «Ляжем втроем, мы — по краям, женгей — посередине». Я шутки не принял и уговорил Нурбека отпустить меня.
— Я могу проводить и до самой квартиры, — предложил он.
— Не беспокойся, пожалуйста. Не хочу я брать на душу грех — уводить тебя от молодой жены, — пошутил я. И тут же добавил, уже без улыбки:- Дай мне один из твоих пистолетов. Завтра я занесу его тебе в канцелярию.
Может быть, Нурбеку хотелось показать глубокое доверие ко мне, но так или иначе, он сразу же вытащил из кобуры револьвер и вручил его мне. Я попрощался с моим другом и, радуясь, что у меня есть оружие, зашагал по темным улицам к дому Корсака.
…Свет был уже потушен. Значит, они уже легли спать. Я огляделся вокруг: вчерашних телег уже не было. Вероятно, гости уехали. Я с опаской посмотрел по сторонам: не подкарауливает ли меня Актай? Но никого не было кругом. Только холодный ветер резкими порывами закручивал пыль вместе с острым снегом. Погода портилась, но мне это было на руку: в такую бурю мне легче было выполнить свой замысел. Я подумал, что теперь без труда открою окно клещами, приготовленными днем.
Я быстро подошел к единственному окну гостиной, отогнул и выдернул гвозди и бесшумно снял наружную раму. Внутреннюю раму мне удалось снять еще проще. С наганом в руке я тихонько впрыгнул в комнату. Ветер со свистом врывался в дом, но я тут же прикрыл окно внутренней рамой и сразу стало так тихо, что я услышал ровное дыхание спящего. Чутко прислушиваясь, я понял: в комнате спит только один человек. Кто же это: Батес или Мусапыр? И если это Мусапыр, то где же Батес?
Я нащупал в кармане небольшой электрический фонарик и, осторожно пошарив руками в темноте, нашел занавес, откинул его и осветил постель. Батес спала одна. Дыхание спящей было ровным, глубоким. По кошачьи, бесшумно я прокрался к сундуку и теми же клещами открыл крышку. Я сразу отыскал в сундуке тот металлический ларец, который видел через окно вчерашней ночью. Я положил ларец на подоконник и снова тихо приблизился к Батес. Когда я опять поднес почти вплотную к ее лицу включенный фонарик, она судорожно приподняла голову с подушки. Как взглянула она на меня! Страх, смятение, обреченность исказили ее черты. На мгновение она показалась мне белым затравленным зверьком, но жалость к ней тут же улетучилась.
— Одевайся! — скорее приказал, чем сказал я ей, понимая, что здесь говорить мы не можем.
Она молча кивнула мне головой. Я, опасаясь, что в комнату может кто-нибудь войти, стоял у двери с револьвером, зажатым в руке. В комнате было темно. Только на полу дрожал яркий круг света; я опустил фонарь, чтобы дать возможность Батес одеться.
Она пошатывалась, как в полусне, даже упала, набрасывая на себя зимнюю одежду. Но, утратив чувство жалости и сострадания, я и не пытался ей помочь. Скоро она сама подала мне знак, что готова. Я подошел к окну, снял раму, шепнул: «Выходи!» Она послушно пролезла в окно и, не рассчитав своих движений, снова упала. Я выпрыгнул вслед за ней с железным ларцом.