В лагере я работал не только на заготовках леса. Я прошел двухлетние медицинские курсы и стал фельдшером. И, что удивительнее всего, часто очень удачно врачевал своих пациентов. Кроме того, я заведовал библиотекой. Лагерная библиотека была совсем маленькая. Насчитывалось всего несколько десятков книг. А ко времени моего освобождения она разрослась до трех тысяч. Малограмотным заключенным книги читались вслух. И одним из самых неутомимых чтецов был я сам. Я работал в клубе, помогал выпускать стенную газету, и в довершение стал киномехаником. Словом, не было в лагере такой культурной работы, в которой я не принимал бы участия.
И вот я еду в поезде полноправным гражданином с хорошей характеристикой. Через несколько дней я вышел на Новосибирском вокзале и в справочном бюро узнал, что в одном из тупиков находится вагон «Караганда — Алма-Ата», который скоро будет прицеплен к новосибирскому составу. Я взял в кассе плацкарту в этот вагон и отправился его искать.
Вагон найти было не так трудно. Но тут моим вниманием до конца завладел человек, медленно прохаживающийся по перрону взад и вперед, и чем больше вглядывался я в него, тем тревожнее билось мое сердце. И вдруг я узнал его: это был Еркин Ержанов, друг моей юности, наш неутомимый волостной.
— Агай! — воскликнул я и порывистым движением крепко обнял его. Мог ли я в эти минуты удержаться от слез?..
— Боже мой, ты ли это? — В голосе Еркина слышался испуг. Прижимая меня к груди, он воскликнул:
— Из лагеря, Буркут?
Разжав объятия, он поцеловал меня в заплаканные глаза, окинул внимательным взглядом:
— Как ты возмужал, дорогой. Настоящий богатырь. Да и приоделся неплохо. Хорошо, Буркут, выглядишь…
— На душе у меня еще лучше! — И я протянул Еркину паспорт со своей лагерной характеристикой.
Он внимательно прочитал мои документы и долго тряс мою руку:
— Поздравляю, крепко поздравляю тебя, путь перед тобой теперь открыт.
— Спасибо, Еркин! Большое спасибо! Ты верь мне. Я уже не сын бая, чуждый труду. Прежде я бесился с жиру, метался, заблуждался, кончил тяжким преступлением. А теперь я простой труженик, советский человек. Настоящий советский человек. Ты верь мне, Еркин, верь. Школа труда была у меня не из легких, но я прошел ее. И после этой школы я всю остальную жизнь проживу честно. Можешь в этом не сомневаться.
Взглянув в глаза Еркину, я увидел, что он верит мне…
Сразу же за тупиком, где стоял вагон, начинался лесок. В раннюю осень, сухую и теплую, запах хвои, трав и коры, мягкий лесной запах успокаивает и умиротворяет. Еркин и я вдыхали его полной грудью.
— Так неожиданна наша встреча! — сказал я. — Вот смотрю я на тебя и вижу облик всего моего родного народа… Хочется говорить и говорить. Где нам лучше всего продолжать беседу — в вагоне или здесь, в лесочке?
— В вагоне слишком много чужих людей. Они будут стеснять нас. Ты иди, оставь там свой мешок, а потом до отхода поезда погуляем под соснами.
И мы ходили вдвоем, вдыхая хвойный аромат, как в далекой юности аромат степной полыни.
Еркин рассказывал о себе. Он был на советской работе в аулах до тридцать первого года, а потом его послали на трехгодичные курсы при Московской высшей партийной школе. Потом его взяли в аппарат ЦК партии Казахстана. Сейчас, оказывается, он возвращался из Кустаная после хлебоуборки. Еркин поделился со мной своими мечтами.
— Мы с тобой, Буркут, тургайские. Мне впервые довелось повидать кустанайский чернозем. Ну и жирная земля. Где еще можно увидеть такую плодородную почву? А мы, можно сказать, и сотой части как следует не используем. Буду говорить в ЦК. Должно же наступить время, когда это богатство не будет пропадать.
Еркин замолчал, я подумала о том, что многое изменилось в наших родных степях, а со временем изменится еще больше. Я вспомнил об одной странности своего характера, — о болезненном упрямстве. Я от него не избавился даже в лагере. После своего преступления я отрезал себя от Казахстана, будто все мои земляки были повинны в моих бедах. Находясь в лагере, я не писал в родные края, не подавал никому весточки, где я нахожусь. Я был настолько упрям, что не воспользовался лагерной библиотекой, чтобы выписать из Казахстана несколько газет и журналов. Понятно, о жизни нашей республики я знал очень немногое, случайно прочитывал то, что попадалось мне на глаза со страниц московских изданий, поэтому рассказы Еркина звучали для меня небывалой новизной. Все мне открывалось впервые. Дележ байских земель между трудящимися крестьянами в 1927 году, когда я был осужден, конфискация имущества крупных баев и феодалов, начало колхозного строительства.