Все, что я видел в коммуне, в первые дни меня очень мучило. Я не мог понять, как случилось, что в коммуну, созданную для настоящих сирот, голодных, обездоленных детей, гибнувших десятками на улицах города, попали эти байские сыны и дочки. И почему, наконец, меня отдали сюда же? Правда, я охотно учился, мне нравилось ходить на занятия, но ведь я не был ни голоден, ни разут, ни раздет!
В конце зимы пришла весть о том, что к нам из Ташкента едет проверочная комиссия во главе с Гани Муратбаевым, человеком, уже известным в наших краях. Рассказывали, что сейчас ему всего восемнадцать лет, что он — секретарь ЦК комсомола Туркестанской республики.
В коммуне поднялся переполох. Испугались не только наши руководители. Сами «сироты» тревожно перешептывались по углам, строя разные догадки и предположения.
В день приезда комиссии нас одели в одинаковые костюмы и выстроили в ряд в широком коридоре. Заведующий предупредил нас, что когда гости будут входить в дверь, раздастся команда «смирно». По этой команде мы должны вытянуться в струнку и на приветствие ответить громким и дружным салемом.
У меня сердце готово было выскочить из груди — так я волновался. Внезапно прозвучавшая команда «смирно!» подействовала на меня как удар грома. Я вздрогнул и в тот же момент я увидел незнакомых людей, идущих по коридору. Это и была комиссия. У меня было такое ощущение, что комиссия непременно сейчас подойдет ко мне, все остановятся и произойдет нечто страшное, непоправимое. Я стоял красный, как рак, с опущенными глазами, из которых вот-вот брызнут слезы. Мне было стыдно.
Кто-то взял меня за подбородок. Я поднял голову.
Передо мною стоял совсем еще юный джигит с едва пробившимися усиками, черноволосый, черноглазый, с открытым умным лицом.
— Как тебя зовут, мальчик? — сказал приветливый джигит.
Заведующий коммуной выдвинулся вперед, льстиво изгибаясь и заискивающе посматривая то на меня, то на джигита:
— Это, мальчик, наш старший товарищ, наш ага. Его зовут Гани Муратбаев.
Но джигит решительно отстранил заведующего:
— Не мешайте нам. Мы сами сумеем поговорить. И не стесняйся, мальчик. Итак, как тебя зовут?
— Буркут Жаутиков, — смело и громко проговорил я.
— Хорошее имя — Буркут. А родители у тебя есть?
— Есть.
— Твой отец очень беден? Что-то ты не похож на сына бедняка? Но бойся, говори честно!
У меня перехватило дыхание, и я почти против своей воли выпалил:
— Мой отец — бай!
— Спасибо за правдивый ответ, — сказал джигит. — Ты хороший мальчик.
— А ну, дети, поднимите руки, у кого нет родителей?
Я оглянулся. Над шеренгой робко поднялось несколько детских рук.
— Я так и знал, Султеке, — сказал джигит, обращаясь к одному из своих спутников, — на десять байских сынков здесь приходится один сирота. Мне все ясно — теперь идемте в канцелярию, нам предстоит много поработать!
Когда члены комиссии ушли, меня вызвали к заведующему коммуны и стали отчитывать:
— Что же ты наделал?!
Чаша моего терпения переполнилась — мало того, что они сами врали на каждом шагу, — они и от меня требовали лжи. Они хотели, чтобы я обманул Гани Муратбаева и притворился сиротой!
На другой день я убежал из коммуны и поехал в Кармакчи. И правильно сделал: вскоре оттуда выгнали всех байских детей.
Кое-как добрался я домой. Отец сперва очень удивился и разволновался. Но, выслушав меня, успокоился. Он был отчасти даже доволен тем, что мы так легко отделались.
…В жизни нашей семьи за время моего отсутствия произошли серьезные перемены. Первое, о чем я узнал, едва переступив порог нашего дома, была весть о предстоящей женитьбе Текебая, моего старшего брата, которому было уже двадцать лет.
Невеста уже была у нас в доме. Она, как я узнал, еще не достигла совершеннолетия; отец долго скрывал все это от меня и не хотел мне даже ее показывать. Он купил ее за полпуда пшена у каких-то бедняков, опухших от голода. Родители девушки решились на этот страшный шаг ради спасения дочери и себя.
Мне стало не по себе от жестокости отца. Но все же хотелось посмотреть на девочку. И в этом мне помогла жена Кайракбая — Катира, я доводился ей младшим шурином. Согласно казахским обычаям, она могла показать мне невесту моего старшего брата — нужно было только сделать ей коримдик — подарок за право посмотреть невесту.
Выбрав удобный случай, мы проникли в дом, где жила девочка. Катира распахнула занавес — и я не поверил своим глазам.
Это была очень красивая худенькая девочка. Чем-то она походила на большую куклу. Мне она показалась удивительно светлой. Я даже не знал, сколько лет можно было дать Шинар — так звали ее. Восемь? Десять? Двенадцать? Одета она была в сильно поношенную, большую, не по росту одежду.