Катира только посмеивалась, глядя на мое изумление.
Однако мне было не до смеха.
Чем старше я становился, чем больше понимал, тем больше удивлялся жадности и жестокости моего отца. Зачем ему понадобилось отправлять меня в коммуну? Зачем он так несправедливо поступил с этой девочкой, отобрав ее у родителей? Каждый день в его голову приходили все новые и новые затеи, одна злее и коварнее другой.
Так думал я, глядя на эту маленькую светлую невесту. Неожиданно в комнате появился отец. Я его попросил выйти для разговора наедине и твердо сказал:
— У меня есть одна большая просьба, агеке! Я хочу, чтобы эту куколку, которую здесь называют «келин», сегодня же отвезли отсюда.
Отец удивился моей смелости и моим словам:
— Куда, почему? Я не понимаю тебя, Буркут.
— Я прошу отвезти Шинар в дом для сирот. А почему? Надо ли об этом говорить, отец. Но если ты не выполнишь моей просьбы, я уйду сам из дому. Ты спрашиваешь, куда? Уйду — и все. И никто не узнает, куда я уйду.
Пытаясь изменить мое решение, отец называл меня самыми ласковыми словами, но сам бледнел и злился.
— Ты правда все обдумал, в своем ли ты уме, мой сын?
— Я хорошо помню твои слова, агеке: «Бог не много дал нашему роду, но в твердости он нам не отказал». Что я сказал, то сказал, агеке. Выбирай в доме меня или келин. И если ты спрашиваешь «почему», я тебе отвечу. Постеснялся бы ты за полпуда проса покупать этого бедного ребенка…
Как мне ни хотелось держаться твердо, я тут сбился и захныкал. Я ведь тоже был еще мальчиком.
— Постеснялся бы ты, отец, так покупать жену для своего родного сына.
Отец пробовал подавить свой гнев. Его рот скривился, мускулы лица мелко дрожали, словно кипящий в котле курт. И особенно жестокими были его скрещенные руки: окаменелые сжатые кулаки были готовы вот-вот нанести удар. Но неожиданно он размяк, неопределенно махнул рукой, показывая куда-то в сторону пустыни:
— Ну что ж, убирайся!
И я пошел, сам не ведая куда. А он закричал мне:
— Подожди, остановись!.. Ты ведь всегда слушался меня.
— Что сказано, то сказано, — отвечал я сквозь слезы, — если ты не хочешь устроить девочку в дом сирот, то я, агеке, оставлю твой дом.
— А если я не отпущу ни тебя, ни ее? — В голосе отца звучала усталость.
— Что ты, меня веревкой привяжешь? Я упрям, отец. Не удастся убежать — брошусь в Сырдарью или повешусь!
— И что ты нашел в этой…
Тут отец грубо и несправедливо обругал бедную эту девочку:
— Чего тебе страдать из-за нее…
— Издеваешься ты над человеком, агеке. Она же человек…
Отец замолчал. Он потянулся ко мне, словно испытывая прилив отцовской нежности, простонал, но снова взял себя в руки и окаменел.
Почувствовав недобрый его взгляд, я снова пошел из аула.
Неподалеку от нашего дома начинались густые сырдарьинские камыши. В них были протоптаны конные и пешие тропы. Этой весной, раньше, чем тронулся лед на реке, стаял снег и почти просохла земля. Я брел к Сырдарье узкой тропинкой. Не знаю, много ли я прошел, когда услышал за собой стук копыт. Конечно, это меня догонял отец.
— Бокежан! — назвал он мое самое нежное имя.
Но я не ответил. Он обогнал меня, спешился и загородил путь:
— Довольно дурить, сын! Надо возвращаться домой.
И хотя слова были самыми обыкновенными, в отцовском голосе слышалась необычная теплота. Я ему так же тепло ответил, что вернусь. Лишь бы он исполнил мою просьбу.
— Сынок, зря ты так переживаешь! — еще мягче заговорил отец. — Ты не смотри на молодость Шинар. Ей уже четырнадцать лет. А деды говорили, что девушка и в тринадцать уже хозяйка юрты. Мне же приходилось видеть, как приходят в дом и десятилетними. Поначалу ведут хозяйство, а потом становятся женами.
— Не те времена сейчас, агеке…
— Ах ты глупый! — Отец, кажется, даже улыбнулся. — Разве она уже не была несколько месяцев женой твоему старшему брату? Как же быть? Если мы ее отпустим — это будет настоящий грех!
— Никакого греха не будет! В детском доме она себя лучше почувствует.
— А вдруг она сама откажется уйти?
— Так она может отказаться только из страха. А не побоится и пойдет, где ей лучше, — полетит, как годовалый верблюжонок.
Все-таки отец продолжал настаивать на своем.
— Давай, агеке, не будем хитрить, — вспылил я. — Мне уже двенадцать! И не ты ли сам мне говорил: «Я в десять лет уже сам отвечал за себя». А мне теперь двенадцать. И я дал себе клятву. Ты должен справедливо поступить с девочкой.