Отец, чтобы отвязаться от меня, нехотя рассказал:
— Вначале будем ехать вдоль озера Сарыкопа, потом пересечем джайляу Кызбеля, через Аксуат, возьмем направление на леса Аман-Карагая и святое озеро — Аулие-коль, оттуда доберемся до Кустаная. Там пересядем на поезд…
Я передал разговор Кайракбаю. Как он обрадовался, что скоро увидит родную степь! Как он просиял!
— Только жаль, что мы не остановимся у Сарыкопа. Он ведь ничего тебе не сказал об этом. Там наша зимовка — кыстау. Хорошо бы отдохнуть у озера денек-другой. Может, попросим его завернуть?
Но я посоветовал Кайракбаю не докучать просьбами и без того раздраженному отцу.
Мы стали собираться в дорогу.
Вначале наш путь проходил по глинистому скучному плато — такыру. Часто встречались белые, как пролитое молоко, солончаки. Кайракбай рассказывал мне, что именно сюда Амангельды заманил царские войска и здесь, в безводном пустынном краю, наголову их разбил. В этом сражении был ранен и мой отец.
За такыром пошла ковыльная степь. Ковыль мягко и ритмично колыхался под ветром. Степь здесь напоминала простор Аральского моря. Прошлым летом мы ездили с отцом к Аралу. На рыбачьем паруснике поплыли к острову «Барса-Кельмес» («Уйдешь-не вернешься»), расположенному далеко от берегов, чуть ли не на середине моря. В первый день наше плаванье было спокойным. Суденышко слегка покачивалось на волне. Но, когда мы отдалились от берега, белопенные волны становились выше и выше. Мы то стремительно подымались на гребне яростного вала, то снова ныряли в морскую пучину. Порою думалось — утонем, не вернемся домой…
Ковыльные тургайские волны были мягче и спокойное. Но, как и в Аральском море, невысокие и редкие у берегов, они сгущались к центру. Углубляясь от юговосточного края такыра и Сарыкопа, мы неожиданно почувствовали себя в безбрежном ковыльном просторе. Если там, у такыра, гривы ковыля при легком дуновении ветра начинали едва слышно перешептываться, то здесь они шумно закипали, как морские буруны, и голова томительно кружилась от однообразного гула… Я слышал, что морские волны подымают со дна драгоценные камни и порой выбрасывают их на берег. Вот так и ветер Тургая, раскачивая ковыль, подымает пряный запах трав и наполняет упругий степной воздух ароматами мускуса. Ойпырой, как ты прекрасна, степь!.. Ойпырой, как целебен и вкусен твой воздух!
Мы ехали неподалеку от восточного берега Сарыкопа. Щадя не слишком откормленных коней, не спешили, делали стоянки и к исходу дня достигли урочища Катын-Казган, названного так по имени колодца на джайляу у подножья Кызбеля. Здесь давно уже не останавливались кочевые аулы, и земля заросла густой свежей травой. Волнение Кайракбая оказалось напрасным. Отец не торопился. Он давно тосковал по этим местам и без наших просьб задержался на джайляу. Он бродил со мною и Кайракбаем по сочной, зеленой после дождей траве и любовался открытым простором. Но самым привлекательным был для нас сам колодец, у которого мы провели два дня.
Как рассказал отец, я родился у этого колодца весной, когда наш аул только приехал на джайляу. Поэтому меня особенно тянуло к нему и теперь. Лежал на земле верблюд, остывали разгоряченные кони. А я достал из переметной сумы ведро для варки пищи, привязал к его ручке веревку и позвал Кайракбая к колодцу испить воды.
К колодцу не было тропинок, давно люди не утоляли здесь жажду. Мы заглянули вглубь и увидели темную воду. Я закинул ведро, и оно сразу наполнилось доверху. Вода была прозрачная, как слеза, холодная, как лед, сладкая, как медовый напиток. Я закрыл глаза от наслаждения и пил, не переводя дыхания. И вдруг что-то скользкое, неприятное коснулось моих губ. Я посмотрел и увидел дохлую мышь. Без всякой брезгливости я ее выбросил из ведра и с прежней жадностью припал к воде.
— Как только ты можешь? — удивился Кайракбай. Но я оставил его слова без ответа. И только почувствовав, что утолил жажду, сказал:
— Материнское молоко всегда остается вкусным. И мышь его не испортит. Не правда ли?
Кайракбай согласился со мной и даже вздохнул.
Вода Катын-Казгана для меня всегда будет сладкой, как материнское молоко!
Два дня мы здесь отдыхали. Ранним утром в час отъезда я пошел попрощаться с колодцем. Первые алые лучи солнца скользнули по его краю и осветили высохшую твердую землю глубокого ствола. Эта земля впервые показалась мне темно-красной. Я сковырнул пальцем несколько сухих песчаных комков и растер их на ладони. Я подумал, что эта земля впитала мою кровь, кровь моих предков. Когда вскоре мы уезжали, и я взглянул в сторону колодца, то убедился еще раз: красноватый теплый оттенок не исчез. Это был цвет моей земли. Больно было мне с ней расставаться!