Еще в прошлом году в Тургае до нас дошел слух, что земли вокруг Кенжаика заняла коммуна «Искра», созданная Еркином. И когда теперь наш караван приблизился к Сарыкопа, отец велел поставить малые походные юрты, а сам решил посмотреть своими глазами, что происходит на Кенжаике. С отцом поехал и я.
Мы не поверили своим глазам. Густые высокие посевы зеленели вокруг. Это был рис, он еще не вызрел. Мы шли вдоль границ посевов, ведя за собой лошадей. От видневшегося на горизонте поселка к нам приближался всадник. Мы сели в седла и поскакали ему навстречу. Отец оторопел. Это был Еркин. Поздоровались сдержанно, даже отчужденно. И только когда Еркин тепло пожал мою руку и спросил о здоровье, отец, словно спохватившись, произнес слова традиционного приветствия:
— Здоровы ли твои близкие, здоров ли ты, здоров ли твой скот?
Мне было стыдно за отца. Он мне всегда казался одним из самых сильных, самых смелых людей, но как он юлил, каким жалким был он сейчас перед Еркином.
И чтобы как-то смягчить напряженное состояние, я спросил, указывая на зеленые рисовые посевы:
— Какому баю они принадлежат?
Еркину понравился мой вопрос. Он посмотрел с улыбкой на меня и ничего не ответил.
А отец, преодолев смущение, стал говорить о том, как он тосковал по родной земле.
— Особенно вот он рвется домой. — И отец показал на меня. Я взглядом подтвердил, что это так.
— Короче говоря, переезжаете? — в упор спросил Еркин. — А где же ваше кочевье?
— У нас уже нет кочевья, как прежде… Всего две семьи — моя и Кайракбая. Мы остановились около того оврага… Когда же узнали, что здесь есть аул, решили, по обычаю, проведать земляков…
— Что ж, ладно, — сказал Еркин, — не будем жариться на солнце. Поедем, посмотрите, как мы живем.
Отец только и ждал этого вынужденного приглашения: уж очень ему хотелось взглянуть на коммуну.
Мы ехали рядом, и Еркин, почти не обращая внимания на отца, рассказывал о себе, о жизни аула.
Осенью тысяча девятьсот восемнадцатого года Еркин присоединился к отряду Красной гвардии, воевавшему с атаманом Дутовым. Весной двадцатого года, когда враги Советской власти были разгромлены, он вернулся на родину. По пути заехал в Омск и неожиданно для себя поступил на двухмесячные курсы по подготовке советских и партийных работников. После курсов через Кустанай возвратился в родной аул. Около четырех лет Тургайская земля была фронтом гражданской войны. Она разорилась, обезлюдела. Многие далеко откочевали и только сейчас стали возвращаться обратно. Маленькие кочевые хозяйства за четыре года войны совсем пришли в упадок. Только теперь, когда установился мир, люди стали приходить в себя, заботиться о скоте, о посевах. Надо было им как-то помочь, объединить их, позвать в новую жизнь.
— Вот поэтому я решил обосноваться здесь и поехал в центр Тургайской губернии — Оренбург, — продолжал Еркин. — Я увидел, как строится дом Тургайской автономной республики. Дело, можно сказать, оставалось только за крышей. Мне предлагали остаться в Оренбурге. Но я отказался, решил быть со своими аульными товарищами. Вот так я и вернулся на родину… Я коммунист с осени девятнадцатого года. И когда узнал, что в разных местах Советской России создаются коллективные хозяйства — коммуны, решил и у себя провести такой опыт. Я посоветовался с бедняками своего аула, с другими бездомными людьми, прикочевавшими сюда на землю дедов. Вот мы и обосновались у берега Сарыкопа… Первой в Тургае коммуной…
Отец кивал головой, будто в знак одобрения, но ему трудно было скрыть зависть и злобу.
Еркин рассказал и о том, что значительную часть скота и имущества помещика Чушкина, жившего в Семиозерном, государство передало коммуне. Коммуна получила двадцать две дойных коровы, восемь быков-производителей, молодняк, семь лошадей…
Тут отец, прислушивавшийся к каждому слову Еркина, не скрывая своего раздражения, буркнул:
— Да-а, немалая добыча!
А Еркин спокойно продолжал, словно подливал масла в огонь:
— Есть еще у нас двухлемешные плуги, сеялка, брички и все другое снаряжение.
— И это пригодится!.. Бесплатно ведь получили!.. — Отец вздыхал так тяжело, будто его имущество стало имуществом коммуны. — Значит, вы уже в сборе, хозяйство идет на лад.
— Да, — нехотя отвечал отцу Еркин, — ваш Кенжаик оказался самым подходящим местом — и для посевов и для поселка.