— Поздравляю! Да множатся поцелуи.
Острым ножом полоснули нас язвительные слова. Мы разомкнули губы, разжали руки, отшатнулись в страхе друг от друга. Батес, задыхаясь от стыда, закрыла лицо ладонями и побежала догонять санки. У меня хватило самообладания обернуться, чтобы увидеть обидчика. В джигите, догнавшем нас на резвом иноходце, я сразу узнал Жумана, сына Саудабая…
— Я тебя поздравляю, мырза. Да множатся поцелуи! — с нагловатой улыбкой повторил он, выпростав руки из варежек и поглаживая черные усы.
Я сразу понял: с Жуманом справиться мне не под силу. Он часто принимал участие в схватках и даже считался палуаном — богатырем. Будь бы это кто-нибудь послабее, я бы вышиб его из седла и затоптал ногами.
Обозленный жестокой обидой, сознавая свое бессилие, я ничего не ответил Жуману и пошел вслед за Батес. Умный верблюд остановился, Батес, спотыкаясь на обледенелых кочках, приближалась к санкам. Но Жуман не пожелал отстать от меня. Его иноходец шел вровень со мной. Неожиданно обидчик схватил меня за подбородок.
— Постой! Надо поговорить.
— Пусти! — отвел я его руку.
— Говорю я тебе, постой!
— Ты что привязался ко мне, разве я что-нибудь должен твоему отцу?
— Что ты такое говоришь, милейший? — Жуман побагровел от злобы и поднял камчу. — Ты, должно быть, хочешь, чтобы я тебя перетянул разок-другой. А?
— Хватит смелости, так ударь!
В ярости Жуман замахнулся камчой, и в этот же миг дрогнул и вяло опустил ее. Он, понятно, испугался не меня, почти мальчика, а моего отца.
— Хорошо, подожди, милейший, — процедил он сквозь зубы, — я еще подкараулю тебя. Я лягу змеей поперек этого твоего пути. Хватит ли у тебя сил перешагнуть.
И с этими словами он круто повернул коня и помчался в сторону аула Танатар.
А наш верблюд далеко оттащил санки. Батес еще не поравнялась с ним. Я догнал ее, взял на руки, прошел еще сотню-другую шагов и бережно усадил Батес в санки.
Верблюд, чуя близость дома, ускорил шаги.
Весь оставшийся путь до аула мы не проронили ни слова. Когда мы наконец приехали, грустная, обиженная Батес ушла к себе, даже не взглянув на меня. В доме Кикыма я застал только Калису. Она была уже в шубе, собиралась куда-то в гости. Как только смогла она разглядеть в сумерках, что со мной что-то случилось?
— Светик мой, ты что-то не в духе, что с тобою? — с тревогой расспрашивала она.
— Да ничего… Голова разболелась, — невнятно отвечал я, но в голосе моем, наверно, звучало другое.
— С чего бы это голова у тебя заболела? — уже с некоторым недоверием спросила Калиса.
А я продолжал свое бормотанье:
— Да вот уроки. Вчера долго не спал. Сегодня рано проснулся.
Калиса сделала вид, что поверила мне:
— Ты, бедный мальчик, слишком увлекся ученьем. Голова твоя разболелась оттого, что ты ее не поднимаешь от книг и тетрадей. Смотри, ты даже худеть начал. Вот что, милый. У меня всякие дела по хозяйству, а ты пока приляг и поспи до ужина. Я сама тебя разбужу. После сна и голова пройдет.
Она постелила в углу мягкое теплое одеяло, дала мне под голову подушку и вышла, убедившись, что я задремал.
Бывало, стоило мне прилечь после занятий в школе, как я тут же засыпал. Но на этот раз спасительный сон, как ни звал я его к себе на помощь, и близко не подходил ко мне. Я не соврал Калисе, что поздно лег и рано встал. Но меня мучили стыд и злость. От всего этого в самом деле заболела, закружилась голова, а когда я коснулся лицом подушки, то понял, что весь горю.
Я лежал, не в силах собраться с мыслями. Вскоре скрипнула дверь, и я услышал осторожные знакомые шаги Калисы. Я закрыл глаза и засопел, притворяясь спящим. Калиса почти беззвучно ступала в потемках, потом остановилась, прислушиваясь к моему дыханию, и вполголоса, чтобы не нарушать моего покоя, пробормотала: «А он и впрямь занемог, бедный мальчик». Она зажгла у печки керосиновую лампу, прикрутила фитиль. И только тогда, сбросив шубу, на цыпочках подошла ко мне и погладила своей холодной ладонью мой разгоряченный лоб. Тут я сделал вид, что проснулся.
— Ах, боже мой, зачем я тебя разбудила? — воскликнула Калиса и с тревогой спросила:- Ну как, тебе не лучше, мой светик?
— Лучше, — без раздумья отвечал я, — только еще голова немного побаливает.
— Вот подожди, выпьешь крепкого чаю и совсем здоровым будешь.
И она выгребла из печи горячих углей для маленького желтого самовара.