— Мы побоялись сразу подойти к нему, — говорили они. — А вдруг это шайтан, принявший образ ребенка. Но все же нашелся среди нас добрый и смелый человек, взял напуганного мальчика на руки, напоил его водой, подкисленной сыром — куртом. Малыш поел, но упрямо отказывался отвечать на наши вопросы и держался очень заносчиво.
— Меня люди называют жестоким, — говорил караванщикам отец, — может быть, это и правда. Но упрямство моего сына ни с чем не сравнимо. Иногда я и впрямь думаю, что не мой это сын, а сын Жаутика, как утверждает моя мать.
— Да, своенравный малыш, — соглашались караванщики. — Трудно придется ему в жизни. Да хранит твоего сына дух отважных предков, как сохранил в этот раз.
Отец же поклялся никогда не брать меня с собой. И все-таки однажды он не устоял и перед просьбами бабушки и перед моим хмыканьем и повез меня в Байконур, где у него были какие-то важные дела.
В Байконуре — ауле угольщиков — мы жили целую неделю. Впервые я видел аул, который не кочевал. Раскинулся он у подножия небольшого холма, на берегу мелководной речушки, высыхавшей летом. Маленькие аульные домики без дворов были сложены из камня. Всего в ауле насчитывалось около ста домиков, скота же здесь было меньше, чем у одной нашей семьи до джута. Мне с детства прививали пренебрежительное отношение к оседлым аулам, но это не мешало мне видеть жизнь такого аула в ее истинном свете. В нашем ауле даже самый бедный человек имел и верблюдов, и коров, и овец; а здесь редко встретишь семью, в которой пьют чай с молоком, не говоря уж об айране или верблюжьем молоке — кумране. Хлеба — и того в обрез.
В честь нашего приезда родственники зарезали своего единственного козленка. Это было такое событие, что почти все женщины аула сбежались отведать козлиного мяса из нашего казана.
Все состояние аула заключалось в угле, который добывали глубоко под землей. Мне захотелось посмотреть, как это делается. Когда я сказал о своем желании отцу, он так накричал на меня, что об этом нечего было и думать. Тогда я решил обойтись без его помощи.
Я подружился с одним из байконурских мальчиков, и однажды мой новый приятель проводил меня к тому месту, где спускались под землю за углем. Только что на поверхность земли вытащили большой ящик — заменявший углекопам теперешнюю клеть. В ящике сидел молодой человек. Я попросил его спустить меня в яму, он просто и весело согласился.
На джайляу Кызбель я однажды спускался на дно очищенного колодца, и как он ни был глубок, до самого дна его доходил свет. А в этом колодце было темно, как в могиле. Спускаемся, спускаемся — и нет конца!
От темноты и быстрого спуска у меня закружилась голова, стало тошнить. Из гордости я ничего не сказал своему спутнику, но он, видно, понял, что мне не по себе.
— Терпи, мальчик, терпи! — сказал он. — Работать в шахте — не скот пасти. Отец, видно, у тебя богатый, деньги ему легко достаются. Посмотри же, с каким трудом мы добываем себе хлеб.
Наконец ящик уперся во что-то твердое — мы достигли дна. Понемногу глаза стали привыкать к темноте; как говорят казахи — «привыкнуть можно и к могиле».
Сначала мы шли по темному коридору шахты, почти не пригибаясь. То там, то здесь мелькали шахтерские лампочки, люди тянули тележки с углем, слышны были удары кирки. Теперь нам приходилось уже ползти, и мой спутник предупреждал меня, чтобы я не расшиб себе лоб. Наконец темный коридор широко раздался, и мы снова могли выпрямиться.
Мой провожатый всем был хорош, только уж очень усердно он меня опекал. Такая опека была мне не по нраву. Мне хотелось самому полазать по шахте и все потрогать собственными руками. Выбрав подходящий момент, когда молодого джигита кто-то окликнул, я смешался с углекопами, стал лазить по всем коридорам, и кончилось все это тем, что я заблудился.
Вокруг была кромешная тьма. Слышалось дальнее эхо чьих-то приглушенных голосов, но откуда они шли — определить было невозможно. Я на ощупь, ударяясь о каменные выступы, стал пробираться, как мне казалось, в их сторону, но на самом деле удалялся от них.
Скоро шум голосов совсем исчез. Я громко закричал, но меня испугало эхо, многократно повторившее мой голос. В шахте было холодно, а меня прошибал пот.
Силы мои скоро иссякли. И когда я упал, то встать уже не мог. Я был в полудремоте. Казалось, по моему лицу, по телу скользят холодные змейки. Мне мерещились чьи-то огненные глаза, то узкие, маленькие, то широкие, большие, страшные.
Я сжался в комок, старался не шевелиться. И постепенно потерял сознание. Не знаю, сколько времени я пробыл под землей. Может быть, два-три дня. Меня с трудом нашли, привели в чувство, а заодно поругали. И джигиту досталось от его товарищей-шахтеров и от моего отца.