Тогда я отправился к Жайыку, подошел к проруби и уже готов был броситься в воду. Но нет. Я не в силах был расстаться с жизнью. И вдруг словно кто-то шепнул мне: не отчаивайся, погоди. Позавчера комиссия оставила одного сына бая. А завтра, может быть, оставят тебя.
Так надежда осторожно взяла меня за руку и по речному льду привела к берегу. Возникла мысль пойти к Нурбеку. Ведь он же один из самых близких друзей Еркина. И не поговорить ли нам втроем. Я пришел к общежитию школы милиции, но был слишком поздний час, и меня просто не пустили. Что ж, подумал я, встретимся утром.
Ночь я провел не смыкая глаз. Взошло солнце, я вновь отправился в школу милиции. Но не дошел и повернул обратно. Будь что будет. Никого не стану упрашивать.
Словом, в назначенный мне срок я уже входил в комнату комиссии по чистке. Бог мой, рядом с Асыл-бековым сидел Еркин. Как у меня застучало сердце. От волнения я не поздоровался и застыл у порога. Асылбеков хмуро уставился на меня своими раскосыми калмыцкими глазами.
— Как его фамилия? — обратился он к членам комиссии.
— Жаутиков, — опередил других Еркин.
Асылбеков круто повернулся к нему:
— Значит, это тот самый мальчик, о котором ты мне говорил?
— Тот самый, — тихо сказал Еркин.
«Ишь, тихоня! Сделал свое дело», — зло подумал я.
В калмыцких глазах Асылбекова я увидел вдруг живые добрые огоньки:
— Вот что я тебе скажу, милый мой. Ты сын такого плохого человека, что тебя можно выбросить из школы без всяких разговоров. Но Еркин Ержанов, — знаешь его, конечно, — спас твою душу. Иди, учись!
Я разрыдался. Безмерная радость и слезы помешали мне вслух поблагодарить Асылбекова и Еркина. Моего хорошего Еркина, в котором я, к стыду своему, сомневался. Я закрыл лицо ладонями и пулей вылетел в коридор. «Вот кто мой настоящий спаситель», — думал я, давая волю слезам.
ОБИДА
На дальнем я вижу тебя берегу
Ты в лодку скорей переделай серьгу
На ней неприметно меня провези!
Мой ангел, разлукою мне не грози.
Я и сам не ожидал, что так успешно закончу учебный год.
Отличное настроение было и у дяди, правда, совсем по другому поводу. Во всяком случае, он очень настойчиво приглашал меня пожить вместе с ним в Крыму до начала осенних занятий.
Замечу между прочим: у дяди, по моим наблюдениям, водились большие деньги, и когда я однажды поинтересовался, — это, конечно, было невежливо с моей стороны, — откуда он их берет, он хитро улыбнулся:
— Тебе, Буркут, приходилось слышать, что такое гонорар?
Нет, не слышал я этого слова ни на занятиях по русскому языку, ни в беседах со знакомыми.
— Ты видел учебники, написанные мной? Видел, говоришь? Даже учился по ним. А я получаю за них деньги, вроде зарплаты. Вот это и есть гонорар — плата за печатный труд.
Дядя мне подробно объяснил, что гонорар назначается за каждый печатный лист, а печатный лист — это шестнадцать страниц обычной книги. Значит, чем больше книга, тем больше и гонорар. Я был поражен, когда дядя сказал мне, что за печатный лист ему выплачивают от пятидесяти до семидесяти рублей червонцами. И только за этот год у него, оказывается, издано тридцать печатных листов. Я быстро подсчитал в уме дядины доходы: получилась внушительная сумма. Ведь это были уже червонцы, выпущенные в двадцать третьем году, а не прежние бумажки, которые считались на тысячи и даже миллионы.
Я хорошо знал цену новым деньгам. Баран в Оренбурге стоил пять рублей, а корова — двадцать. Когда я уезжал из Кызбеля, отец сунул мне в карман сто рублей. Отлично помню, на восемьдесят три рубля я накупил целый ворох одежды: тут были и хромовые сапоги, и суконное пальто, брюки, камзол, кепка, не говоря уже о белье и рубашках…
После этого разговора с дядей я уже перестал удивляться богатству его домашней обстановки. Его жена Таслима, которую он называл Таней (а вслед за ним и я Таня-женгей), то и дело бегала в комиссионный магазин покупать разные дорогие вещи, распродававшиеся былыми богачами. Однажды Таня-женгей притащила из комиссионки енотовую шубу. Такая шуба стоила по крайней мере шестьдесят баранов.
Мне была вполне понятна и дядина щедрость, когда зашла речь о поездке в Крым. Кстати, дядя при множестве своих недостатков никогда не отличался скупостью. Он говорил: «Если у тебя есть конь — узнавай мир, пускай его рысью, чтобы больше объехать. Если у тебя есть сбережения, не жалей их для знакомства с людьми, пусть не переводятся у тебя гости. Деньги не станут милее от того, что они заперты в сундуке».