— Скажи, юрты у них вместе или отдельно?
— А ты разве не заметил за большой юртой — серую, немного поменьше. Это и есть младший дом. Понятно?
— А!.. Значит, они действительно разделились?
— Боже мой, какой ты, однако, ребенок! А еще в городе два года учился, — Калису раздражала моя несообразительность. — Обыкновенная хитрость. Обманули Советскую власть. Для чужих глаз живут отдельно, а на деле — вместе.
— Так кто же теперь остался в большой юрте? Ты ж говоришь, что все разъехались.
— В большой юрте токал Жания и Какен. А в отау ночует только джигит Кайназар.
Мне очень захотелось увидеть Жанию, и я спросил у Калисы, почему она не показалась.
— Ты должен помнить, Буркут, Жания устает от работы. Я, думаю, она вздремнула между двумя дойками. Ты же знаешь, Какен плохая помощница ей — вялая, ленивая. Перед самым твоим приходом токал подоила кобылиц. И наверно легла спать.
Я и прежде частенько жалел Жанию. Ведь она была родная мать Батес. И Жания отвечала мне душевным теплом, чувствуя, что ее дочка нравится мне. Я любил беседовать с ней. Постоянно обремененная хозяйственными хлопотами, обычно молчаливая, она в недолгих наших разговорах проявляла и ум и здравый смысл. Поэтому я и решил отыскать Жанию и поздороваться с ней, пока Калиса будет готовить обед.
Я сначала зашел в большую юрту, предполагая, что там отдыхает Жания. За опущенным с правой стороны занавесом послышался шорох и чей-то смешливый шепот. Я опустил глаза и увидел, что у нижнего края занавеса из-под одеяла торчат ноги. Нет, это была совсем не Жания. Бесенок вселился в меня, и я сорвал одеяло. Боже, под ним лежали Какен и Мусапыр. Когда он только успел! Я растерялся. Мне было стыдно больше, чем им. И, поспешно набросив на них одеяло, я выскочил из юрты. Вот собаки!
Не знаю, много ли я бродил по аулу, раздумывая о жизни, но все мои невеселые мысли о Мусапыре улетучились, когда я увидел, что из отау выходит Жания. Два года прошло, а она была все такой же, даже носила все ту же старую одежду.
— А ведь я слышала, как ты приехал, Буркутжан, — поспешила она ко мне навстречу. — Ты уж прости меня, что сразу не приветствовала тебя. С каким, думаю, лицом я выйду к тебе, если нет дома Акботы.
Акбота, белый верблюжонок! Откуда только она узнала, я так наедине называл Батес.
— Ну, иди ко мне, иди. Не брезгуй моей одеждой. Дай я тебя обниму.
Какими теплыми показались мне ее ласковые, заботливые руки!
Долго бы я пробыл вместе с мамой моей Батес, но Калиса позвала нас к обеду.
Я видел слезы в глазах Жании, я прослезился сам, чувствуя ее материнскую тревогу, слушая ее прерывистую грустную речь:
— Поневоле уехала, поневоле. Ты это пойми. Уж так волновалась. Пока не скрылись арбы в степи, видела я: все оглядывалась в сторону аула. Тосковала она. Все время тосковала.
Тут Жания замолчала. К нам подходила Калиса…
Мусапыр не опоздал к обеду. Мы насытились и вяленым мясом и свежей ягнятиной, вдоволь попили вкусного кумыса Калисы.
Мы выехали из аула Мамбета верхом в сопровождении мальчугана, скакавшего на жеребенке-трехлетке. Мусапыру досталась резвая лошадь, а моя что-то спотыкалась. Я боялся в соревновании со своим двоюродным братцем отстать от него в скачках и, жалеючи коня, перевел его на шаг. Со мной вровень трусил на своей трехлетке мальчуган. Он оказался хитроватым и разговорчивым. И пока ускакавший далеко вперед Мусапыр поджидал нас у холма, малец смешил меня всякими забавными историями.
Когда мы поравнялись с Мусапыром, я стал было подшучивать над ним, припомнив сегодняшний случай в большой юрте. Но он, с виду такой спокойный и терпеливый, разозлился, вспыхнул и грубо оборвал мою шутку.
Тут мы начали с ним переругиваться. Слово за слово, слово за слово. Так могло бы продолжаться бесконечно, если бы он не задел Батес.
— Ты, может быть, думаешь, что Какен хуже нее? — насмешливо спросил он меня.
Это уже была отравленная стрела. Я, считавший Батес чище ангела, загорелся от боли и гнева.
— Повтори, что ты сказал! — я подъехал вплотную к Мусапыру.
— А ты разве не слышал? — И, подхлестнув лошадь, он рысью стал удаляться от меня.
— Что слышал, то и получи! — пришпорив коня, я перетянул его камчой по голове.
Я размахнулся еще, но Мусапыр сумел избежать второго удара: его лошадь была резвее моей. Я изловчился, как в джигитовке, и в одно мгновение оказался на крупе лошади Мусапыра, готовый начать потасовку. Но она так шарахнулась, что я скатился на траву. Я успел заметить струйку крови, стекавшую с виска к подбородку Мусапыра. Мрачный и злой, он прокричал мне: