— На людях я даже не могла поцеловать тебя, милый мой, — и она протянула ко мне руки. — Пусть цветет твое счастье, ласточка!
Ласточка, карлыгаш! Я так и не понял, почему она произнесла именно эти слова. Может быть, она уже считала меня будущим мужем своей дочери.
— Раздевайся, ложись, светик мой! Лампа тебе нужна? Или потушить ее?
Она вышла, а я продолжал сидеть, как сидел. Я не помню, приходили мне тогда на память или нет слова казахской песни:
Кажется, я в эти минуты думал о другом. Меня удивила Батес во время встречи. То она бросилась ко мне на шею, пренебрегая тем, что в комнате были посторонние люди, то уж слишком засмущалась и быстро скрылась за пологом.
Разные мысли одолевали меня: и хорошие и плохие. Может быть, она и в самом деле стеснялась других и поэтому не произнесла тех теплых слов, которых я ждал. А вдруг Батес хуже, чем я думаю. Вдруг прав Мусапыр, когда он говорил: «Тебе разве не приходило в голову, что твоя Батес не отстает от ветреной Какен». И если Мусапыр не лгал, то Батес смущалась не других: ей было совестно смотреть мне в глаза. Не потому ли она и забилась за полог?
Я потушил, наконец, свет, снял костюм и пошел туда, где лежали сестры.
В темноте мою руку тронула холодная ладонь:
— Туда иди, туда…
Это, конечно, была Какен. Она потянула меня в сторону и резким движением отпустила мою руку. И я сразу почувствовал Батес под тонким шелковым одеялом. И в это же мгновенье она прижалась ко мне своей горячей грудью, прикоснулась к моей щеке своей горячей щекой. Но мне мало было этого. Мои губы впились в ее полуоткрытые губы. И ощущая острый жаркий язычок Батес, я целовал ее, целовал.
Мы забыли обо всем, мы чувствовали только друг друга. И, наверное, долго продолжалось бы это забытье, если бы Какен резко не ущипнула меня.
Я оторвался от губ Батес:
— Что случилось?..
— Разреши мне полежать на твоей постели, Буркут, — попросила Какен.
— Так для этого надо щипаться?
— Ты тоже не вытерпел бы, ущипнул!
И Какен ушла на место, приготовленное для меня.
— Бедная! — шепнула мне Батес. — Она только так и понимает любовь…
— А по-твоему как должно быть?
И мы начали тот долгий тайный разговор, который трудно передать обычными словами.
— Я твоя, — говорила Батес, — нет тебя — нет для меня и жизни. С тобой все мое счастье.
— Я тебе могу сказать то же самое. Заветная мечта у нас одна. И пусть эта ночь будет началом нашего счастливого путешествия.
— Я согласна, Буркут…
— Сбрось, Батес, свое одеяло.
— И тогда ты найдешь счастье?
— Не совсем так. Но если у нас одни думы, зачем же разделять тела?
Она совсем тихо стала шептать:
— Недолго осталось ждать, недолго…
И слова ее, мне казалось, складываются в песню о весне…
— Мы же с тобой выросли в степи, у которой нет ни конца, ни края. Не торопись отдаться любви зимой. Разве завтра не придет яркая весна? Не расцветут ли тюльпапы в степи? Не будут ли покачиваться ковыльные султаны, похожие на белые перья филинов? Не запоют ли соловьи в тугайных рощах? Не послышится ли в озерах перекличка лебедей? Не засвистит ли табунщик в степи?.. Вот и мы соединимся тогда, и свидетелями нашей любви будут темное небо и смеющиеся звезды, березовый лесок и степная трава… Никто не узнает в этой юрте из ночных небес, что мы воедино слили наши души и наши тела…
— Почему ты, Батес, так говоришь? Какое нам дело до других?
— Буркут, Бокежан! Воровства не может быть в настоящей любви. Любовь рождается в тайне, а потом о ней должны узнать все.
— Значит, по-твоему, надо идти в загс?
— Ты меня плохо понял. Свидетельство загса — это бумага. Но никакие бумаги, никакие мусульманские обряды не могут разъединить любящие сердца…
— Но о чем ты тогда говоришь, Батес?
— Мы с тобой рождены в Тургае. И пусть родная Тургайская степь будет свидетелем нашей любви.
Я так до конца и не мог понять Батес. Она упорно говорила о Тургае, а я пытался сорвать одеяло, в которое она была укутана.
— Бокежан! — сопротивлялась Батес. — Нельзя применять силу!.. Ты знай, что и я не такая уж слабая и сумею защитить свою честь.
Пока мы так спорили, за полог вбежала Какен.
— Плохой прием ты оказываешь джигиту, Батес! А с каким нетерпением его ждала. Ты что, опять хочешь быть мальчиком? Брось это ненужное сопротивление. Покорись судьбе!.. Колебаться дальше не надо. Какому джигиту может понравиться эта нерешительность?