И, выпалив эту раздраженную скороговорку, Какен удалилась восвояси.
Притихшие, мы молча лежали рядом. Тут кто-то открыл наружные ставни, и в комнату проник утренний свет.
— Запомни мои слова, Бокен! — нарушила молчание Батес. — Весной, во время твоих каникул, проводят Какен в аул ее жениха. Приезжай на свадьбу. И все будет так, как я сказала.
Но я тем не менее обиделся. Мне не хотелось заниматься философией. Я повернулся спиной к Батес. А она обняла меня, прижалась ко мне и тихонько спела одну из любимых в нашем краю песенок:
Я и раньше слышал эту мелодию и эти слова, но только теперь мне открылся их смысл. Я обнял Батес и крепко поцеловал ее. Внезапно послышался голос Текебая. Я скорее переметнулся на свое место, разбудил уснувшую Какен и стал одеваться.
— Э, да ты уже встал! — удивился Текебай. — Сейчас едем — жеребца я запряг. Чай пить будем дома. Отец, думаю, давно нас поджидает.
Мы выехали. Погруженный в сладкие мечты, я мало представлял себе встречу с отцом. Я просто не думал об этом.
Когда мы подъехали к нашему аулу, отец возился со скотом. Он издали сдержанно приветствовал нас, но работу не бросил. Меня это обидело — столько времени мы не виделись, а он даже доброго слова не произнес. Я тоже промолчал и прошел в дом. Вместе со мной вышел Кайракбай. Текебай остался во дворе.
«Сейчас насплетничает», — подумал я. И не ошибся.
Когда отец пришел к завтраку — лицо его было хмурым. На меня он вовсе не смотрел. Изредка бросал какие-то отрывистые фразы, остальное время молчал. Притихли и домашние. В нашей семье был неписаный закон, когда отец не в духе, никто не смеет ни пошутить, ни улыбнуться, ни громко говорить. Даже мать, которая считает, что отец во всем подчиняется ей, боится чем-нибудь рассердить его, вызвать его гнев.
Молча поели, молча стали расходиться. После бессонной ночи меня клонило ко сну. Разморенный теплом и едой я только и мечтал о мягкой постели. Отец, как каменный идол, сидел на своем месте и не уходил. Я хотел было подняться, чтобы отдохнуть в маленькой мазанке, прозванной отау Текеля. Но отец меня остановил.
— Не торопись, дорогой мальчик, у меня к тебе серьезный разговор.
Отец не говорил, а скорее мычал, как бык, собравшийся бодаться…
«Начинается», — подумал я, проклиная в душе своего словоохотливого братца, всегда готового выслужиться перед отцом.
— Ну, что ж, сын мой, судя по всему, ты вернулся с невестой. Поздравляю тебя. Когда же назначили свадьбу?
— Придет время — будет и свадьба, — ответил я, подозревая в словах отца иронический смысл.
— А по-моему, это время уже наступило, — продолжал зло насмехаться отец.
Я обиделся:
— Зачем нужен этот разговор? И как не стыдно караулить молодых у их постели?
— А почему бы и не покараулить? — повысил голос отец.
— Не кричи, прошу тебя, не надо! Это крик не от силы, а от слабости…
Отец пристально посмотрел на меня и, не вступая в спор, спокойно начал рассказывать:
— Довелось мне слышать, что бий Избасты из рода кипчаков участвовал в разборе одной тяжбы вместе с бием Токсаном из рода керей. Это была их первая встреча. Избасты выглядел могучим рослым человеком, а Токсан, что значит девяносто, казался мальчиком. Избасты поглядел на своего соперника и пошутил:
— Про тебя говорят, что ты Токсан — великан, а ты, вижу я, всего-навсего маленький соловей Томаша…
— Ну и что ж, — отвечал Токсан, — в гнезде у соловья из девяти яиц только из одного выходит птенец, из восьми яиц тарантула только из одного получается паучок. Буду Томаша — принесу соловья, буду тарантулом — принесу и паука…
И отец добавил:
— Вот так и я на тебя надеялся, что ты, ведущий свой род от калмыков, будешь и соловьем и тарантулом. Но теперь я убедился, что напрасны мои надежды. Да и на что надеяться. Правильно написал Акан:
Вот и у нас сейчас такие же грустные дела…
— А кто такой Акан, отец? — нарочно спросил я.
— Разве ты не понял? Ахмет Байтурсунов…
— Ему в самый раз писать такие стихи. Но если он не хочет утонуть, пусть сидит и помалкивает…
— Эти стихи, сын, написаны еще при царе.