Я надел сшитый здешним мастером вельветовый камзол, а поверх него — казахский чекмень из белой и легкой верблюжьей пряжи с подкладкой из полосатого шелка. Воротник и полы чекменя были оторочены мехом выдры. Искусный сапожник стачал для меня сапоги на высоких каблуках с изогнутыми носками. И еще достались мне в наследство от одного из дедов штаны тонкой кожи, удобные для седла. Отцовская неношеная шапка из шкурок, снятых с ног баранов, и рубашка шелкового полотна завершали охотничий наряд джигита.
Ну, а мой рыжий иноходец? Отец сам занялся его подготовкой.
— Вот смотри, Буркут, как в старину украшали лошадей батыры.
С этими словами он выстриг иноходцу челку и на ее месте укрепил пышный султан из перьев филина. Он вплел в хвост девичьи мониста и завил его конец. Плоское калмыцкое седло он смягчил пуховой подушкой, чтобы джигиту было удобнее. А чтобы седло не давило спину коня, положил на потник попону. Приладил подхвостник, чтобы седло не сползало к шее, и нагрудник, чтобы седло не соскальзывало с крупа.
— Должно быть, ты будешь в байге участвовать. Мало тогда одной подпруги. С ней обойдешься только при тихой езде.
И отец прикрепил седло двойной подпругой.
Я смотрел на него и удивился. Все это казалось настоящим священнодействием. Можно было подумать, что отец не лошадь готовит к охоте, а колдует.
Рыжий мой иноходец действительно напоминал теперь коня батыра. И на седле его и на сбруе поблескивало серебро.
— Все это снаряжение, — рассказывал мне отец, — заказала покойная бабушка, когда еще была невестой, для твоего деда Жаутика. Сорок овец заплатила она, помнится, мастеру. Очень любила она Жаутика. Когда дед умер, она спрятала седло и сбрую в сундук и никому не позволяла пользоваться ими. В беспокойные времена она побоялась хранить дома дорогие ее сердцу вещи и отдала их на хранение одному бедняку. Совсем недавно, в твое отсутствие, бедняк — он теперь в артели «Искра» — принес нам домой и седло и сбрую. Ты, Буркут, знаешь, как бабушка любила тебя. Но я впервые тебе говорю, что незадолго до своей смерти она просила все это снаряжение передать тебе, когда ты станешь джигитом.
Рассказ отца меня так растрогал, что я заплакал. И потом, вытирая слезы, спросил:
— И чем же ты отблагодарил, отец, бедняка из «Искры».
Он нехорошо усмехнулся:
— Бязи на подштанники с рубашкой ему дал и фунт чая в обертке. С него довольно…
Много злого захотелось мне высказать отцу, но слова застряли в горле: я был и обижен и благодарен отцу за богатый подарок.
Воображаю, какой пышный был вид у меня. Я стал, как картинка. Вот бы показаться перед Батес в таком наряде. Теперь мне в седле не хватало только ястреба. Но и ястреб нашелся. Словом, как поется в народной песне:
Ястреб — небольшая, легкая птица. Ястреба можно носить на руке, не уставая. В старину богатые казахи прикрепляли к луке седла два кольца — одно для тяжелого беркута, другое — для легкого ястреба. В народной песне, где говорится об охоте, есть такие строки:
Эти песенки были сочинены как будто про меня.
К луке дедовского седла, еще по приказу бабушки, мастер прикрепил два серебряных кольца. Одно предназначалось для беркута, другое — для ястреба. Кольца легко снимались и надевались. Первое кольцо отец спрятал до зимы: летом с беркутом охотятся редко. Второе кольцо осталось на луке. Оно и теперь светилось прозрачным камнем, вделанным в металл, так же, как много лет назад, когда и дед и бабушка были совсем молодыми.
Нравилась мне и наша ловчая птица. Можно сказать, всем ястребам ястреб. Перья на его крыльях и хвосте еще не успели отрасти после весенней линьки и отливали красивыми голубовато-сизыми оттенками. Но это не мешало ему стремительно сшибать утку и гуся. Он был хорошо натренирован и мог брать на лету двух-трех уток разом. Только дрофы с трудом давались ему. На земле с ними ястреб не справлялся. Хитрые птицы умели ослеплять хищника своим пометом. Поэтому дроф надо было вначале спугнуть и заставить взлететь. На лету ястреб мог вцепиться и в эту птицу, и с тяжелой ношей камнем падал на траву. Если охотник не поспешал к ястребу на помощь, хищной птице приходилось туго: на выручку дрофе прилетала чуть ли не вся стая. Дрофы набрасывались на ястреба и избивали его крыльями. Только очень опытный хищник знал, как тут можно обороняться: он норовил спрятаться под широкое крыло пойманной им дрофы. И уж тут не ястребу, а дрофе надо было отбиваться: ей доставались все удары своих спасителей, предназначенные хищнику.