Я совсем было успокоился. Но, приближаясь к яру, вздрогнул: в зарослях таволги чернел незнакомый силуэт: вороной и не вороной, конь и не конь. Я подошел вплотную и не поверил своим глазам. Боже мой, что случилось! Что произошло в эту ночь!..
Мой недруг выстриг вороному и хвост и гриву. Конь перестал походить на коня. Он был голеньким, жалким. Я взглянул на седло — негодяй повернул его задом наперед.
Отрезать у коня хвост, повернуть седло — значит, покрыть джигита позором, жестоко оскорбить его.
У меня закружилась голова. Я не мог сообразить сразу, что предпринять. Может быть, Еркин поможет? Ну, конечно, он. Кто кроме него! И решение созрело.
Я не мог ехать открыто. Я пробирался по оврагам, скрывался в незнакомых аулах и наконец добрался до волостной конторы. Вот здесь, думал я, мы и встретимся с Батес. Другого выхода я не видел.
На мое счастье, Еркин был в конторе. Он поддержал меня и здесь:
— Только тебе, Буркут, ехать за Батес не надо. Даже с милиционером. Ты знаешь аульные нравы. Нехорошо, когда поднимается шум. Давай лучше я пошлю за ней нашего друга Нурбека. Он скажет, что ее вызывают в волость, а зачем — и сам не знает. На Нурбека можно положиться…
Долго я ждал Батес. Но Нурбек вернулся один. Я сразу понял по его лицу: случилось что-то недоброе.
— Батес отказалась идти. Сначала я говорил с нею при всех. Мамбет ее не задерживал. Мол, вот девочка. Везите ее в контору. Но Батес сказала, что там ей делать нечего. Потом я беседовал с нею наедине. Говорил о тебе, Буркут. Напомнил ей, что она дала слово. Она от всего отказывается. Твердит, что и знать тебя не хочет.
— Ничего не понимаю! — воскликнул Еркин. — Здесь что-то не так. Что же нам делать?
— Я сам поеду, поеду один. Без милиционера. Не могу верить этим словам, пока сам не услышу.
— Поеду и я, — сказал Еркин, не пожелавший оставить меня в беде.
…В аул Мамбета мы отправились втроем — Еркин, Нурбек и я. Пара лошадей нас быстро примчала туда.
Когда мы вошли в юрту, вся семья была в сборе. Нас радушно приветствовали. Только мрачная Батес даже не взглянула в нашу сторону. Что с ней? Ведь совсем недавно она была другой — ласковой, нежной, верной.
— Я угадываю причину вашего приезда, — приветливо обратился к нам Мамбет. — Говорят, люди теперь свободны и каждый волен любить кого хочет. Если дети любят друг друга, зачем мешать им? Батес перед вами, она уже почти взрослая. Она вам все скажет сама. Я знаю, дочь рождена жить в чужом доме. Если скажет, что любит, я ее благословлю. Она, должно быть, обиделась, что приходила милиция. И заупрямилась… Пусть выйдут посторонние люди, чтобы она не смущалась.
В юрте остались Мамбет, Батес, Еркин и я.
— Акбота! — приблизился я к ней.
— Не подходи ко мне! — Ее глаза сердито сверкнули. — Не подходи.
— Что с тобой, Акбота? Я не узнаю тебя! Что ты делаешь?
— Мы чужие люди. Я знать тебя не хочу. Все прошло, как пена на озере.
Что-то тяжелое, горячее вливалось мне в уши. Я уже не мог больше владеть собой. Я чувствовал на своем плече руку Нурбека, но все равно не сдержал слез:
— Что ты только сказала, Батес?
Презрительно она взглянула на меня.
— Я все сказала. Возвращайся сейчас же обратно по своим следам.
Удивленный и огорченный Еркин заговорил мягко, осторожно:
— Опырмай, милая моя. Я не хочу вмешиваться в ваши личные дела. Вы же сами договорились обо всем. Я только боялся, что вам будет плохо, что тебя не пустят. И тогда закон будет на твоей стороне. Но ты говоришь теперь по-иному. Мы ведь не собираемся тебя увозить насильно.
— Правильно, агай. Не надо вмешиваться в наши дела. Вы же не вмешивались и прежде. Я сама отвечаю за свои поступки. Свободен Буркут, свободна и я. Нити порваны. Пусть каждый из нас делает то, что он хочет…
— Ты же была моей невестой, Акбота! — выкрикнул я в отчаянии.
— Мне больше нечего сказать, — и Батес выбежала из юрты.
Я ничего не понимал. Я не знал, как буду жить дальше. Я задавал вопросы Еркину, но и он ничего не сумел объяснить.
Можно было только догадываться, что существуют еще неизвестные нам глубокие причины. Дело было совсем не в том, что остригли коня и тем самым меня опозорили. Что-то более серьезное и страшное разъединяло нас.
Сейчас нам надо было возвращаться по своим следам, как сказала Батес.
Мы вышли из юрты. Смеркалось. Мы сели в повозку, и лошади с каждым шагом все дальше и дальше погружались в темноту. Ночь поглощала нас.
Ночь неожиданного несчастья, самая грустная моя ночь.