— Трудно мне это понять, увидеть надо.
Буркут продолжал удивлять и озадачивать меня.
— У русских есть много интересных обычаев. Хочешь, я тебе расскажу об одном?
— Конечно, хочу.
— Тогда внимательней слушай. Некоторые образованные люди ежедневно делают записи о событиях, которые с ними случаются. Такие тетрадки называются дневниками. И вот, когда таких дневников накапливается много, их зовут еще мемуарами, воспоминаниями…
— И в самом деле хороший обычай.
— Он начинает проникать и к нам, казахам. Тетрадки с такими записями называют кунделик.
— И у тебя есть кунделик?
— Есть.
— И он у тебя с собой?
Буркут улыбнулся так, что я догадалась — его дневник при нем.
— А ты мне покажешь? Можно?..
— Почему же нельзя, — и Буркут вытащил из внутреннего кармана камзола большую свернутую тетрадь в тонкой кожаной обложке…
В тот же день я начала ее читать. Как это было увлекательно! Но записи были сделаны так плотно, такими маленькими буквами, что мне оставалось прочитать еще очень много, а Буркуту уже надо было уезжать. И я попросила оставить мне тетрадь.
— Ладно, возьми. Но имей в виду — это только первая тетрадка.
— А где же вторая?
Вместо ответа Буркут из-за голенища сапога вытащил тетрадь, точно такую же, как и та, что была у меня.
С уважением я потрогала ее красивый кожаный переплет:
— И где ты их только достаешь?
— Мне их переплели в Оренбурге. Там я и вел первый дневник. А вторую тетрадку начал заполнять прошлым летом в ауле…
Перелистывая вторую тетрадь, я заметила, что она исписана только наполовину.
— Значит, ты еще ведешь записи? — спросила я. — О чем же они?
Буркут хитро взглянул на меня:
— События в самом разгаре. Я просто не успеваю записывать…
— Ты, пожалуйста, говори яснее!
— Когда прочитаешь — сама поймешь. А пока скажу так: в первой тетради описывается только моя жизнь, вторая тетрадь посвящена тебе и мне…
— Неужели, Буркут?
— Зачем же я тебя буду обманывать?
— Тогда я хочу прочитать обе тетрадки.
— Я ведь и показываю их тебе, чтобы ты прочитала. Может быть, одним страничкам ты будешь радоваться, за другие — ругать меня. Я не буду тебе перечить. Но давай договоримся с самого начала: обижаться на меня ты можешь, но для ссоры дороги нет. Идет?
— Идет!
— Тогда давай по рукам!
Мы пожали друг другу руки. Вскоре Буркут уехал, а тетрадки остались у меня.
До его возвращения я несколько раз перечитала дневники. И после раздумий мне стало ясно, что я раньше так мало знала Буркута. Я так хорошо представила его детство. И не переставала удивляться его умению глубоко разбираться в жизни в молодые годы. Я восхищалась его правдивостью перед самим собой.
— Все прочитала? — спросил Буркут, вернувшись в аул.
— Ни одного слова не пропустила! Несколько раз подряд!..
— А часто на меня обижалась?
— Нет!
— Даже когда читала ту страничку, где я описываю ночь в доме Майлыбая?
— Я стала, Буркут, после этой странички только больше верить в тебя!
Он доверчиво и тепло взглянул на меня:
— Значит, я не ошибся. Я ведь знал, что ты так и скажешь, моя Акбота!..
Теперь уже задавала вопросы я.
— Ведь твои тетради заканчиваются описанием твоего приезда на свадьбу Какен. И до каких же пор ты будешь продолжать свои записи?
— До тех пор, пока мы не выйдем обнявшись из здания загса! Ведь я теперь веду дневник для тебя.
Как я была благодарна Буркуту и за эти слова и за его тетрадки. Не помню уже, что я ему говорила, возвращая дневники. Зато каждое слово Буркута ясно сохранилось у меня в памяти.
— Ты выполнишь мою просьбу, Акбота? — сказал он, пристально глядя мне в глаза.
— Ты только скажи мне — какую?
— Что если я и тебя попрошу вести такой дневник?
— А сумею ли я?
— Разве ты не моя Батес, которую я так хорошо знаю? Конечно, сумеешь! Будешь писать даже лучше меня!..
— Почему ты так говоришь?
— Видишь ли, ты впечатлительнее меня. А дневник и есть запись впечатлений. У тебя и описания будут получаться глубже и ярче.
— А вдруг у меня ничего не выйдет?
— Выйдет. Верь мне, Батес.
И хотя вслух я и не дала Буркуту согласия, но в душе твердо решила выполнить его просьбу. Пусть за свою такую короткую жизнь я видела меньше, чем Буркут, меньше его испытала горького и трудного, но мир моих чувств, моих дум — он такой же большой и сложный. Иногда мне казалось, что мы похожи на один чекмень, только он верх, а я подкладка. Буркут хорошо описал себя самого, верно и интересно. Многое он рассказал и обо мне, но разве он мог заметить все сокровенное? Почему же не попытаться мне раскрыть свои секреты и отдать их на суд людям? Как говорит Буркут на первой странице своей тетради: «Кто знает, придет время и эти записи кому-нибудь пригодятся».