Школа была далеко от дома, и нам приходилось вместе ездить в школу. Наша дружба становилась крепче с каждым днем. Хорошо было мчаться зимой на санях, запряженных верблюдом. Иногда с нами вместе ехали наши сверстники, иногда мы совсем одни летели заснеженной степью. Какой это был веселый путь! То мы угодим в сугроб, то забрасываем друг друга снежками, то смеемся, подставив ветру раскрасневшиеся лица. И ни разу еще Буркут не намекнул мне, что я девочка, а он — юноша, ни разу не перешагнул границу детской дружбы.
Однажды мы возвращались после занятий домой. Наступили тихие сумерки. Сани скользили по сверкающей дороге, петлявшей среди опушенных снегом камышей. Побагровевшее в тумане низкое-низкое солнце светило тускло, как потухающий костер. В такие дни в степных краях обычно дуют бураны-поземки, когда сухой снег серой волчицей скользит, крадется по затвердевшему обледенелому насту. Но в этот день ветра не было. По особенному безмолвной казалась дорога между школой и аулом. Она пролегала среди густых камышей. Снег, иней, навалившийся на неподвижные камыши, придавал им сходство с тонкими березками. Сгибаясь под тяжестью, они клонили головы вниз. Оттого, что в последнюю неделю не было буранов, снежно-ледяная синеватая лента дороги блестела, как смазанный жиром сыромятный ремень.
Мы с Буркутом шутили, как обычно. Зачинщицей шалостей была, как всегда, я.
Буркут не боялся холода. И в трескучие морозы не кутался, как другие ребята. Он не застегивал воротника хорьковой шубы, надетой поверх вельветового камзола, распахивал и сам камзол. На ногах у него были сапоги с легкими войлочными чулками, брюки он тоже носил легкие. И никогда не завязывал тесемки малахая, напоминающего издали голову вислоухой овцы. Меховые варежки, сшитые матерью, он лихо затыкал за пояс. Шубу туго-натуго перепоясывал широким, украшенным серебром ремнем. Этот ремень, отцовский подарок, он не бросал даже тогда, когда снимал шубу, а перетягивал им в талии свой камзол. Так он и ходил, так и ездил в санках с открытой нараспашку грудью. Или кровь у него была горячей, чем у других, или кожа толще. Когда жестокий мороз обжигал тело словно раскаленным железом, кожа Буркута только покрывалась пупырышками, как у ощипанной и опаленной на огне птицы. На морозе краснеют ребячьи лица, но смуглый цвет лица Буркута и в январский холод оставался неизменным.
Буркут, против обыкновения, сегодня больше молчал. Когда время от времени на него находило такое уныние и у меня не хватало слов рассеять его, я начинала тормошить, щекотать его, и скоро его настроение менялось. Как бы легкомысленно ни вела я себя, Буркут никогда на меня не обижался…
Сегодня тоже я снова что-то рассказывала, стараясь рассмешить молчаливого, задумчивого Буркута. Но слова мои никак не действовали на него. Я попробовала было пощекотать его, но он безразлично произнес: «Оставь меня, Батес!» И снова угрюмо замолчал. Я вот, например, совершенно не переношу щекотки, и если чувствую, что кто-нибудь хочет меня пощекотать, то у меня душа уходит в пятки еще до прикосновения руки, а уж если меня коснутся рукой, то пусть это будет ребенок — победит и он, а я не нахожу себе и места, куда бы спрятаться; ну, а Буркута, сколько его ни щекочи, он останется спокойным, ни один мускул не дрогнет на его лице!.. Так было и на этот раз.
Я не оставляла мысли расшевелить расстроенного Буркута и во что бы то ни стало хотела обратить его внимание на себя. Но вот наши санки вплотную приблизились к сугробу. Я схватила горсть снега, скомкала и быстро сунула ему под рубашку. Это было так неожиданно, что раздраженный Буркут вздрогнул и рванулся ко мне. Я спрыгнула на дорогу и побежала. Он погнался за мной.
Медленно вез наши санки верблюд, равнодушно и с некоторым презрением поглядывая на нас.
Я бежала от Буркута, скользя и падая. С разгона влетела на высокий сугроб, подпираемый камышом, растущим по краям дороги. Я лепила один снежок за другим и забрасывала ими Буркута. Буркут, защищая ладонями лицо, изловчился и на крутом скользком гребне сугроба поймал меня, приподнял, как маленького ребенка, и крепко прижал к себе. Его щека коснулась моей щеки, его губы влились в мои губы!.. На мгновенье я потеряла рассудок. Я не знала, что происходит со мной!
И вдруг меня отрезвил чей-то неприятный, но знакомый голос: «Да они целуются!» Так может себя почувствовать сонный человек, когда на него льют ледяную воду. Оглянулась — рядом стоял мой родственник, сплетник Жуман!.. Я вырвалась из крепких рук Буркута и побежала вперед!..