— Кто его знает. Пасть у него широкая. К тому же ненасытная. Он может измотать, как прожорливая собака, которой все мало.
Я вспомнила наглого Жумана, и опять стало тяжело у меня на душе.
А хитрая Калиса между тем продолжала:
— Говорили, милая моя: слово, проскочившее между тридцатью зубами, может обежать тридцать родов… Что бы ты теперь ни делала — сплетню Жумана будут повторять люди. К тому же вы еще не взрослые, чтобы ответить: пусть говорят что угодно. Теперь время Советов. Кому какое дело, если вы соединитесь по своей воле. Но у вас еще нет своего голоса, нужно подождать. А в старое время, как только распространился бы этот слух, родственники твоего будущего мужа пришли бы сюда с дубинками и, наигрывая на кобызе у твоего дома, опозорили бы тебя. И отец ничего не смог бы поделать. Сейчас они не сделают этого — время не то! Но, несмотря на это, наверное, этот скверный Жуман не будет таиться. Он очернит вас исподтишка…
— Зачем ты рассказываешь мне об этом?
— Так просто, к слову пришлось, — отвечала Калиса, — а, впрочем, ты не бойся. В советское время никто никого не может съесть. Нам лишь остается молить бога, чтобы в этом деле твой отец и отец Буркута договорились между собой!
Сочувствие Калисы, ее советы пришлись мне по сердцу. Калиса умела войти в доверие, зажечь надежду. Я хорошо запомнила, как она говорила мне на прощанье:
— Прошло то время, когда ты была Еркежаном и подделывалась под мальчика. Теперь ты уже не мальчик, а девушка… Тебе уже тринадцать лет.
Я промолчала в ответ. Да и что я могла сказать, если эти слова Калисы были правдой.
ЗРЕЛОСТЬ
Через неделю я чувствовала себя уже значительно лучше. Болезнь отступала. Жар уже не мучил меня. Я поднялась с постели, но за эти несколько дней я похудела, как человек, перенесший тиф. И так ослабела, что ходила пошатываясь. Однажды я взглянула на себя в зеркало: как пожелтела, скулы выдались, щеки ввалились, белки глаз стали синеватыми, побелели, потрескались губы; шея стала тонкой, как тростинка, — и кажется, прикоснись кто-нибудь к ней и она сломается…
Может быть, я пролежала бы еще в постели, но старшие в нашем доме начали хмуриться. Вездесущая Калиса рассказала мне, что слух, пущенный Жуманом, дошел до отца, байбише Каракыз и матери. Все, понятно, представлялось преувеличенно. Дошло в наш аул и известие о жеребенке, которого Буркут собирался подарить Жуману, чтобы тот молчал. Во всех подробностях рассказывали и о том, как Буркут после ссоры с отцом пырнул ножом этого жеребенка.
Жуман теперь разозлился еще больше. Вместе со своей женой-сплетницей Бике стал наговаривать на нас такое, что нам и не снилось. Дурная молва докатилась и до родителей Буркута. Оттуда посылали даже джигита разузнать, что происходит в нашем доме. Нелегко было слышать моим отцу и матери эти невеселые разговоры. Отец и Каракыз мне ничего не говорили, но по выражению их лиц я видела, — они укоряли меня — как же, мол, так случилось, что о тебе, еще совсем юной, пошла такая недобрая слава. Понятно, мне было стыдно, но что я могла поделать? Позднее из книг я узнала, что девушки в моем положении кончали жизнь самоубийством. К счастью, мысль об этом и не приходила мне в голову, и я молча терпела, жалеючи мать и отца.
В эти невеселые дни, когда я бледной тенью ходила по дому, отец куда-то уехал и, воспользовавшись его отсутствием, в нашем доме стали собираться аульные женщины. По обрывочным фразам я поняла, что они хотят меня, ходившую раньше в мальчишеской одежде, нарядить теперь как девушку и в честь этого устроить гулянье жен родственников. Моя родная мать Жания шумно воспротивилась этой затее. Я еще накануне чувствовала, что в нашем доме вспыхнула ссора, и мать до сих пор никак не могла договориться с Каракыз. Ссора эта продолжалась и сейчас.
— Ну, токал, поднимайся, кипяти чай!.. Ставь казан! — сказала матери байбише Каракыз.
— Ты что, хочешь устроить бастандык мужу, пожелать ему счастливого пути? — спросила моя мать недовольным голосом.
— Перестань болтать! — почти приказала байбише.
Но мать давно уже перестала бояться Каракыз и в последнее время ни в чем не уступала ей. Если Каракыз говорила белое, то мать — черное. Отец теперь не брал сторону байбише. Порою он грозно посматривал и на нее и на токал: «Я вижу вы не уживаетесь под одной крышей. Пусть любая из вас подохнет, другая тихой останется!»- и в сердцах выходил из дома. Каракыз, понимавшая, что ее слова теряют силу, не давала, как раньше, волю своему грубому языку.
— Что случилось, почему вы так торопитесь? — спрашивала мать. — Или испугались сплетников, болтающих, что взбредет на ум. Зачем насильно облачать в женское платье девочку, которая белее молока и чище воды…