Потолок в чёрных пятнах от «бабочек», за окном дождь – а то бы мы не тут сидели, а на лавке во дворе. Мишка был старше меня года на полтора и казался в свои пятнадцать уже совсем взрослым. Мне нравилось смотреть на его профиль на фоне серого, в разводах, стекла. На прямой нос, который будто бы постоянно был настороже, принюхивался, твёрдый подбородок, плотно сжатые губы.
– У меня тётя ветеринар, – не очень уверенно ответил Лёша.
Он тоже сидел. Хотел уступить место, но я усадила его обратно. Мама мне новые джинсы купила и убила бы, сядь я в них на жвачку или ещё на какую дрянь.
– Так то тётя, не ты. Ишь заливает, – Мишка хитро сощурил карие глаза. – Или Изотову хочешь впечатлить?
Изотова – это я. Покраснела, конечно, до самых ушей, но вовсе не из-за того, о чем Мишка наверняка подумал.
– Твой ход, – пробурчала, взяв из колоды карту.
Мы продолжили играть, и я три раза подряд осталась «дураком». Потом Лёша дал мне коснуться своего железного кольца «на удачу», и повалили козыри. Но выиграть я так и не успела, потому что с четвёртого этажа спустилась бабка Зоя и пригрозила вызвать милицию, если мы немедленно не уберёмся из подъезда. Орала, что накурили тут, не продохнуть. А мы и не курили вовсе. Только Мишка немного.
Котята, кстати, у кошки всё же родились. Но это были ложные котята.
Ту песню я караулила уже вторую неделю, и даже кнопку записи на магнитофоне успела тыкнуть в первые секунды. А тут р-р-раз и звонок в дверь. По дороге влезая в раскиданные по сторонам тапки, я метнулась к двери – только бы успеть остановить запись, только бы рекламы не было – споткнулась о блюдце с молоком. Недавно мама забрала бабу Галю из деревни, и теперь та наводила в доме свои порядки. Настелила цветных половичков, у порога молоко для домового поставила. Ох, сколько уже этого молока я расплескала! «Нечего носиться как угорелая», – отвечала мама на моё возмущение. А бабушке позволяла и дальше творить эту допотопную дичь. Типа ей так легче к городской квартире привыкать. Ничего, что мне от неё теперь впору отвыкать?
А в дверь, оказывается, звонил Лёша. Я ещё злилась оттого, что меня с песни сдёрнули, да из-за молока этого, так что он отступил назад и спрятал за спину плотно запакованный кулёк. Вытянулся, как по линейке, тряхнул вечно лохматыми русыми волосами. Я покачала головой:
– Ну, чего тебе?
Вообще-то он был хороший, так смешно радовался всегда, когда я выносила горсть лимонных леденцов – его любимых. И глаза у него были очень зелёные, как хвоя, и добрые, так что сердиться я почти сразу перестала.
– Пойдёшь котят смотреть?
Вот тут бы пролитое молоко и пригодилось…
Мы сделали для Ташки розовый ошейник из атласной ленты. Она лежала на боку под кустом, покрытая золотыми пятнами просеянного сквозь листья солнечного света. Выставила сиськи и терпеливо ждала, пока ложные котята насосутся. Я представляла их серенькими, пушистыми и смешными, как тычутся они мамке в живот слепыми мордочками. А Лёша говорил, что один из них – рыжий. А Мишка не говорил ничего, потому что с тех пор, как кошка разродилась невидимыми котятами, стал реже с нами гулять.
Двор зеленился травой, точно флаги развевались на бельевых верёвках майки и трусы Семёна Кузьмича из тридцать второй, а сам он ревностно следил из окна, чтоб никто их не украл. Это лето как-то особенно пахло липой и приключениями. Я бы даже решилась полезть на Стройку, если б Мишка снова позвал.
Стройка была нашей местной достопримечательностью. Её забросили ещё до моего рождения, а когда начали, даже мама не помнила. Что-то там хотели такое масштабное воздвигнуть, но дальше фундамента и метровых стен не пошло.
Когда я была мелкой и развалины манили сильнее стаканчика мороженого, играть мне там не разрешали, а потом я и сама стала бояться – всякие истории ходили. То про трясуна, то про наркоманов. А Лёша вообще как-то сказал, что на самом деле это никакая не стройка, а древний зачарованный лес, и людям ходить туда опасно. А Мишка тогда сказал, что не боится и хоть на спор пойдёт; Лёша сразу давай отнекиваться, что пошутил про лес и нечего глупые споры устраивать. Так мы и не поняли, что это было.
Из-за облезлого угла дома показался Мишка. Жал руку друзьям на прощание. Это были его другие друзья – старше и все какие-то шероховатые. Они громко говорили, громко смеялись и вообще мне не нравились. Но, может, просто потому, что они крали у нас Мишку.
Я резко вскочила, отряхнула колени от травы и земли и только тогда окликнула его. Кошка тревожно заозиралась, но, поняв, что ничего котятам не грозит, опустила голову и зажмурилась.
Подошёл Мишка и уселся на вкопанное в землю полено. По вечерам под этим кустом сидели алкаши, но днём это было только наше место.