— Это теперь твоё, — Петр Сергеевич протянул Ванче двуствольное ружье. Тот, несколько минут внимательно изучал его, а затем протянув ружьё обратно, попросил:
— Петр Сергеевич, покажите, как работает.
Инженер молча достал два патрона, медленно зарядил, из положения стоя сделал поочередно два выстрела. Перезарядил и выстрелил одновременно из двух стволов.
— Понятно или еще показывать? — спросил я.
— Понятно, Григорий Иванович.
— Тогда вперед, — Ванча осторожно взял ружьё, медленно перезарядил, извлечь стрелянные гильзы у него получилось не сразу.
— Прицельная дальность четыреста метров, — Петр Сергеевич показал Ванче куда целиться.
— Это сколько саженей? — в переводе метров в сажени Ванча был еще не селен.
— Двести.
Ванча был отменным стрелком и из лука и из ружья и освоить новое оружие ему не составило труда. Сделав несколько выстрелов, Ванча довольно заулыбался, новое ружьё ему понравилось.
— А теперь попробуй вот это, — я повернулся к Прохору. — Винтовку.
Показав заряжание винтовки, я показал на самую дальнюю мишень, стоящий на камне черепок:
— Стреляй.
Целился Ванча неприлично долго, но черепок разбил первым выстрелом.
— Это переделанный штуцер. Теперь это называется винтовкой. При первой же возможности получишь. Патронов к твоему ружью Яков даст тебе кучу. Гильзы, вернее донца от них, собирать. Вопросы есть, друг Ванча? — не скрывающий радости алтаец, молча потряс головой.
Когда мы вернулись на завод, ко мне подбежала Настя Турчак.
— Ваша светлость, зайдите к нам на минутку.
— Уже можно? — Настя ошарашено посмотрела на меня. — Пошли, я в любом случае зашел бы к вам.
Лаврентий два дня шлифовал линзы для микроскопа и только что закончил эту работу.
— Нам, ваша светлость, теперь осталось только собрать и микроскоп будет готов. За пару дней управимся, — я сразу отметил «мы», а не «я». Лаврентий почувствовал мою мысль, смущенно улыбнулся. — Мы, ваша светлость, с Настеной решили обвенчаться. Иван сегодня поедет к отцу Филарету, мне самому трудно.
— Поздравляю. Искренне рад за вас. Если хочешь, я могу поговорить с отцом Филаретом.
— Нет, ваша светлость, пусть Иван. Он мне за отца.
— Лаврентий, я больше не могу задерживаться у тебя. Надо срочно ехать в Усинск.
— Я знаю, Настя рассказала. От них нам будет большая польза, — я вопросительно посмотрел на Лаврентия, не понимая хода его мыслей. — Среди них много мастеровых, для нас это дополнительные рабочие руки, — я про эту сторону вопроса еще даже и не думал. Однако Лаврентий молодец.
По дороге с Усинск мы с Ванчей все обговорили и составили план действий. Ванча вниз по правому берегу Енисея доходил до знаменитой Джимовой горы. Гора была первой крупной вершиной после устья Уса и служила хорошим ориентиром. Скалы в том месте брали реку в тиски. Ванча надеялся после беседы со староверцами понять, где они стали лагерем. Но главным сейчас был вердикт отца Филарета.
К нашему возвращению в Усинск беседа нашего иеромонаха со староверцами закончилась и отец Филарет ожидал меня.
— Когда владыка благословлял меня на моё нынешнее служение, мы долго беседовали, обсуждая раскол нашей церкви, — отец Филарет поднял глаза к небу, мне показалось, что он там видит что-то мне неведомое. — Я изначально знал, что придется много раз с ними столкнуться и мне дано право самому решать, как с ними общаться. Все решения я принял еще до вашего появления, когда у нас случился раскол в отряде.
Отец Филарет замолчал, я знал, что вспоминать происшедшее тогда всем было тяжко, все ушедшие из отряда погибли от рук казаков.
— Тех, кто пожелал, я принял в лоно нашей матери-церкви. Они теперь православные. Не пожелавшие возвращаться, в семьях живут по своему уставу, в храме наш устав. Двуперстие, как и где в храме стоять, как одеваться, бороды носить, четки-лестовки запрещаться им никто не будет. Но никаких отдельных общин, ни церковных, ни мирских, как вы им тоже сказали, — Отец Филарет сделал паузу и посмотрел на меня, ожидая моей реакции. Я молча кивнул. Стопроцентной уверенности, что мое попадание ничего не изменило там за пределами долины, у меня не было, а вдруг? Но в той, покинутой мною жизни или истории, только через пять лет будут первый разговор инока Никодима с Потемкиным и только через двадцать пять лет появится императорский регламент о единоверии. — Мужики у них все грамотные и подпишут согласие на всё это, которое будет храниться у меня. За женский пол и отроков до пятнадцати лет подпишутся главы семей.