— Мы, ваша светлость, пока в ручную справляемся, — ответил мне мельник-отец. — У нас запасные жернова есть, ежели что, помощников попросим. А колесо пока без надобности, пусть Кондрат более нужное мастерит.
И вот эти мельники обнаружили почти мешок заплесневевшей муки. Я решил сварить из этой муки клейстер и попробовать произвести картон. Степан сообразил, что я хочу произвести какую-то манипуляцию с его детищем и мое поручение выполнил очень быстро, я успел только прочитать пару листов его летописи.
Объяснив как варить клейстер и что с ним потом делать, я отправился к Кондрату. Вмешиваться в его производственные дела я совершенно не хотел, меня интересовало как идет заготовка леса на будущее капитальное строительство. Кондрат обычно был весь в делах и ему редко нравились достигнутые результаты, он считал, что работа идет очень медленно. Здесь же меня встретил довольный и можно сказать счастливый начальник наших деревянных дел.
Увидев меня, Кондрат заулыбался и неожиданно шутейно поклонился мне в пояс. Я оторопело уставился на него, совершенно не понимая в чем дело. Довольный произведенным эффектом, Кондрат заулыбался еще шире.
— Ваша светлость, каких же вы работников мне прислали, я думал, такие мастера только в сказках бывают, ан нет и в жизни тоже.
— Это чем же они тебя удивили? — а то, что Кондрат очень доволен пополнением я уже знал.
— У них, ваша светлость, топоры волшебные. За троих работают на валке леса. Я вот только слышал, что одним топором можно дом поставить, а эти и правда могут.
Я улыбнулся, похоже тут староверцы пришлись ко двору.
— Я рад, что ты так доволен пополнением. Меня, Кондрат, вот что интересует, как у тебя идет заготовка для будущего строительства?
— Хорошо идет, ваша светлость, почти все мои мужики на этом заняты, — Кондрат повел рукой, кругом действительно почти никого не было. Для работы деревянных дел мастера соорудили себе достаточно большую мастерскую и лишь двое подростков ковырялись в дальнем углу с какой-то разбитой телегой, — ведь до Рождества самое время лес для этих целей валить.
— Мартовское дерево тоже годится, — некоторые тонкости деревянного строительства я хорошо усвоил за почти полвека предыдущей жизни.
— До марта доживем, там видно будет, — рассудительно сказал Кондрат. — Вы знаете, ваша светлость, сколько заказов у меня. Один Степан чего стоит, я как его вижу мне уже страшно становиться.
— Но он же для общего блага старается, бумагу вон какую сделал, любо-дорого писать, а карандашики его? — я достал из сумки новый карандаш и показал Кондрату. Он ухмыльнулся и заулыбался.
— Да я знаю, ваша светлость. Молодец Степка ничего не скажешь. Но уж очень досуж, как пристанет, ну прямо как банный лист, — засмеялся Кондрат. А затем совершенно серьёзно закончил. — Я, ваша светлость, строго наказал народу, все опилки и щепу собирать. Фома Васильевич на лесопилке тоже разговор строгий имел.
— Кондрат, а ты сам грамотный, с письмом у тебя как?
— Теперь грамотный, писать и считать научился, к Тимофею Леонтьевичу каждый вечер хожу. Арифметике он меня сейчас обучает. Таблицу умножения учу, — Кондрат тяжело вздохнул. — Она мне скоро заместо бабы будет. Вчера полночи сидел, учил.
Я засмеялся, рассказ Кондрата меня откровенно позабавил.
— Ничего, тяжело в учение, легко в бою, — решил я утешить собеседника.
— Да я знаю, ваша светлость, но уж очень мудреная наука, — Кондрат еще раз осмотрел все вокруг. — А я, ваша светлость, вот что подумал. Приставлю я к Степану Гордеечу двух мастеров из староверцев. У них обоих семьи, вот пусть они будут у него на подряде.
— Тебе решать, главное дело делать надо.
Мы молча постояли немного. От визита к Кондрату я получил истинное удовольствие, не даром его так хвалил Фома Васильевич, золото мужик.
— Ну ладно, Кондрат. Меня твой учитель ждет. Ты мне напоследок скажи вот что. А с дровишками как?
— Хорошо с дровишками, ваша светлость. Я совершенно не переживаю, топить есть чем.
От Кондрата я отправился в школу, надо было узнать какие успехи были на ниве просвещения, но неожиданно решил сделать крюк и одним глазом глянуть на нашу скотину. Над всей нашей живностью, кроме лошадей, владычествовала, суровая и властная сорокалетняя Пистимея Никитична Кружилина. Она была из яицких казаков приверженцев старой веры, в страшной круговерти казацкого, а затем и пугачевского возмущения она осталось вдовой с двумя малолетними детками на руках. Все её мужики: братья, муж и его братья погибли.