На сон грядущий я решил обсудить эту тему со своей женой. Машенька меня внимательно выслушала и звонко рассмеялась.
— Государь мой, Григорий Иванович, вы настолько возвысились над нами смертными, что уже перестали замечать очевидное, — после чего поцеловала меня и неожиданно щелкнула меня по носу. — Гришинька, так люди тебя воспринимают. Цени это и никогда не возносись в небо, — Машенька еще раз поцеловала меня. — А нашим сотрудникам я обязательно скажу, что бы они в нашей среде к тебе обращались исключительно Григорий Иванович.
Я улыбнулся.
— Буду вам очень признателен, Мария Леонтьевна.
Ночью мне не спалось, из головы просто не выходила жена Панкрата, сумею ли я спасти её и ребенка, товарищ Нострадамус вечером однозначно дал знак: не надейся на авось и готовься, скоро. Не давало покоя постоянно плохое самочувствие Машеньки. Где Лонгин? Как там наши разведчики, ушедшие на север? Все может статься, может уже вздернули их на дыбе и из живых жилы рвут. Я не питал иллюзий, что благородное происхождение Казимира может кого-либо остановить.
Глава 18
Мартовские дни полубезделья благоприятно отразились на моем здоровье и за пару дней до намеченного мною времени «Ч», то есть первого апреля, я чувствовал себя великолепно и был полон сил. И вовремя, в середине дня тридцатого марта из Урянхая вернулся Лонгин.
Рассказ Лонгина оказался ниточкой, потянув за которую мы моментально размотали непонятный урянхайский клубочек. Буддистский монах, двоюродный брат Ольчея, раскрыл все карты перед Лонгином. Южным монастырем или хурээ, про который много говорилось, был Самагалтайский хурээ, построенный одним из зайсанов Оюннарского кожуна или хошуна. Этого зайсана звали Оюн Дажы, он был из местного княжеского рода. Он рассчитывал, что если карательная экспедиция будет неудачной, наместник в Улясутае вовремя все узнает и возможно сместит амбын-нойон. Если еще будет с нашей стороны и подношение амбын-нойону, то его сместят гарантировано, а новым нойоном Оюннарского хошуна и соответственно амбын-нойоном, станет он, Оюн Дажы, который будет с нами дружить.
— Я не знаю источник информации, но они уверены, что с нашей помощью им удастся в итоге избавиться от иноземного гнета, — закончил Лонгин.
— Пятьдесят моих гвардейцев могут помочь победить многотысячное войско? — усмехнулся Ерофей.
— Они, Ерофей Кузьмич, дальше глядят, — Лонгин покачал головой. — Русскую армию они высоко ценят и считают, что мы такие же воины. Мне не понятно, почему эти монахи меня так принимают и так откровенны со мной. Они рассказывают мне самые сокровенные планы.
— Я вот что-то не совсем понимаю, — вступил в разговор мой тесть, — то зайсан, то нойон, то какой-то угерд или как там его.
— У них там, в этом самом Урянхае сейчас черт ногу сломит, — я решил все сам объяснить. — Начнем с того с того, что Урянхай это пришло из Китая, так это край называют завоеватели. Сами себя они называют Тува, Тыва или Танну-Тыва. Что-то так. А вот всякие нойоны и зайсаны, тут просто темный дремучий лес. Китайские слова, монгольские, манчжурские, местные. Зайсан по-моему это местное. И сейчас, по сути, все их самые разные начальники — это зайсаны.
— Мы не какие-то там, что бы подражать узкоглазым, да и язык ломать не хочется. Давай, Григорий Иванович, поступим так. Местность ту будем называть Тувой, их самих тувинцами. Правителя называть амбын-нойоном. Делятся они на хошуны, правитель хошуна нойон, потом идут сумоны и зайсаны. А самые мелкие, арбаны и там сидят десятники, — предложил свою версию административного устройства Урянхая Леонтий.
— Ну ты, Леонтий Тимофеевич, даешь, — я деланно вытаращил глаза, как бы от изумления. Но неожиданно его поддержали Лонгин, молча кивнувший, мол соглашаюсь, и Ерофей, продолживший эту тему:
— А что, правильно Леонтий Тимофеевич говорит. Я поддерживаю. И монастыри надо называть хурээ, монастыри это у нас. Вот только как Мергена звать будем, десятник мелковато, у него этих самых арбанов сейчас по сути три. Зайсаном, Ольчей может обидеться, — Ерофей вопросительно посмотрел на меня.