— Мне от тебя дань не нужна, то, что ты поможешь нам взять в ваших землях, пойдет вам на пользу.
— Поэтому я и признал твою власть над собой.
Несколько минут мы молча наслаждались угощением, пельмени оказались отменными, насколько я помнил чисто тувинские пельмени были несколько другого вкуса. Покончив с чаем, Ольчей продолжил.
— Это мой дядя, — он показал на ламу, — брат моей матери. В наших хурээ есть ламы, которым не нравятся завоеватели.
Ольчей налил себе еще чая с молоком, подсолил. Мне приходилось пить подсоленный и я, честно говоря, предпочел бы с сахаром.
— Я, князь, уже знаю о твоем бое. Что прикажешь, князь, делать с пленными и теми людьми?
— Пленных пока подержи над присмотром, главное, что бы не сбежали. А эти несчастные, пусть побудут пока твоими гостями. Когда вернется их парламентер, решим. А сейчас давай двигаться на перевал, надо решать, где будет следующий бой.
Глава 23
На Медвежьем перевал капитан приехать не успел и мы проследовали до Семиозерок, где мы и встретились с ним и лейтенантом Шишкиным.
Видеть Ерофея и Шишкина мне было очень приятно, казалось, что с последней нашей встречи прошла тысяча лет. Через несколько минут к нам присоединился Ермил Нелюбин и я рассказал им о событиях в Гагуле.
— Всё это хорошо, особенно то, что они не видели в деле наши ружья и винтовки, но есть одно но, — щелкнул языком Ерофей.
— Ты хочешь сказать, плохо, что первым выстрелили мы?
— Да, конечно нам нельзя сидеть в глухой обороне, но это плохо, — тут с капитаном не поспоришь. — Но если они ударят первыми, то нам будет плохо. Поэтому надо опять бить первыми. Мы не можем терять вообще ни кого.
— Лонгин, давай рассказывай, — наш начальник разведки разложил свою карту и приготовился излагать свой план. Говорил он долго, особенно когда рассказывал о придуманной системе связи, неожиданно оказалось много вопросов, особенно по действиям воинов Ольчея, но его еще не было и остались только вопросы. Наш зайсан остался заниматься пленными и должен был подъехать позже. Моим же товарищам план понравился и все его одобрили.
— Ерофей Кузьмич, давай но личному составу и вооружению.
— С десятком Леонова у нас их ровно десять, плюс десять, если Ванча прибудет.
— Это как ты посчитал? — по моим подсчетам выходило девять.
— Вас трое, я со своим Фролом, пять, двое лейтенантов, семь, Лонгин, Ванча и Леонов, он сверх своего десятка, — капитан насчитал десять. — Теперь по вооружению. Двести ружей и восемьдесят винтовок. Ну ружей чуть больше. Гранаты, но они еще не испытаны. Яков Иванович конечно их испытывал, — про Якова капитан сказал с раздражением. — Я, ваша светлость, поругался с ним. Надо ему запретить проводить такие испытания. Он один у нас такой.
Ерофей пристально посмотрел на меня, я прочитал в его взгляде: «И вам тоже не надо участвовать в боях».
На этом наш военный совет был прерван громогласным криком:
— Где князь? — распахнулась дверь, ворвавшегося, я даже не успел разглядеть.
— Сын, ваша светлость, Мария Леонтьевна родила.
С такой скоростью по нашей долине наверное еще никто не ездил, на сменных лошадях я через три часа был в Усинске. Счастье впервые обретенного отцовства просто захлестнуло меня. Машенька ждала меня, очень похудевшая, осунувшаяся, с синяками под глазами, она кормила мальчика, когда я примчался к ней.
До утра я не отходил от жены и сына. Но утром Машенька с трудом сдерживая слезы сама сказала мне о делах.
— Гришенька, я не хочу с тобой расставаться даже на секундочку. Но тебе пора, не забывай, я светлейшая княгиня, и в курсе всех дел. И не задавай мне никогда вопросов, откуда я все знаю.
В мое отсутствие Ерофей приказал всем гвардейским десяткам форсированным маршем выдвинуться в Семиозерки, Якову снарядить караван с патронами и гранатами, В Усть-Усе осталась Ксения Леонова с пятью ружьями, на Мирском перевале Леонтий послал пятерых мужиков с Усинска, Гагуль решили охранять силами шахтеров, Медвежий перевал — Илья Михайлов с мужиками Железногорска. Пушки решили не использовать, Петр Сергеевич заявил, что стволы не выдержат стрельбу пироксилином.
К сожалению мы понесли неожиданную потерю, временную, но потерю. Мерген охотясь на марала был ранен матерым самцом и лежал раненый в Железногорске. Я дважды осматривал его и надеялся на его скорейшее выздоровление.
Через пять дней мы сосредоточились в Семиозерках и на Медвежьем перевале. Ольчей собрал сотню кавалеристов вооруженных луками, копьями и саблями. Своих сабель ему не хватило и мы помогли чем могли, но как раз этого хватило. У нас саблями оказались вооружены я, офицеры, три десятка старой гвардии, так мы стали называть первые гвардейские десятки и тувинцы.