— Их кочевья где? Сможешь показать?
— Они сказали напротив Ча-Хола, — Ольчей несмело показал место на карте.
— Тогда получается тебе судить, это теперь твои владения.
— Но амбын-нойон еще не отдал эти земли, — засомневался Ольчей.
— Ты знаешь, мне что-то подумалось, что зря мы их боимся. Сразу большое войско они не наберут, а пока наберут, мы наделаем ружей да пушек, наберем твоих людей да маадов и побьем и их.
Сказал я все это, что бы вселить уверенность в Ольчея. Сам же в этом сильно сомневался.
— А маадов спроси, если кто не желает жить в новом хошуне скатертью дорога, пусть уходят.
Ты, надеюсь, не собираешься их притеснять? — Ольчей заулыбался и отрицательно затряс головой, язык жестов и движений поневоле освоишь. — Вот еще что забыл. Воины мне твои не нужны, но, — я сделал паузу, ожидая перевода Ванчи, — если кто пойдет на нас войной, защищаться вместе, как сегодня. И не препятствовать тем воинам, кто захочет пойти на службу в нашу армию.
Так, вроде бы все сказал. А теперь самое неприятное.
— И так, что ты решил с теми пленными? — Ольчей загадочно заулыбался, интересно что сейчас выдаст.
— Я их отпущу, если согласятся служить мне. Но если я хотя бы раз засомневаюсь с их преданности, я их казню, — Ольчей говорил медленно, чеканя каждое слово и я почти все понимал. — Если они не захотят мне служить, я их отдам маадам.
— Твое дело. Хотя стой, — как я мог упустить такое, — эти люди с кочевий напротив Чоа-Хола? — Ольчей в недоумении утвердительно кивнул. — На этой реке и вокруг есть руда, которая мне нужна. С неё получают железо. Мне нужна эта руда, а еще лучше уже крицы. Ванча, объясни Ольчею, что такое крица.
Ванча знал, что такое крица и сумел объяснить это нашему зайсану.
— Так вот, если они сумеют наладить нам доставку криц или породы, я им все прощу. Будет у нас много железа, мы наделаем оружия и отобьемся от любого врага, — отобьемся я за несколько минут сказал дважды, но теперь я говорил уже серьезно.
Ольчей надеюсь понял, что нам надо. Как же я мог это забыть, только что толковал с Лонгином.
— А с сегодняшними пленными что, князь, будем делать? — после паузы спросил Ольчей.
— Пусть уходят, с голыми руками, без обоза и лошадей. Раненых и убитых пусть несут на себе. И пусть знают, если кто еще раз попадет в наши руки, то будет казнен. Им всем обьявить, где наша граница, — я говорил и сам удивлялся своей жестокости. — Надо бы побыстрее их отсюда сплавить и как-то решить с охраной здешних наших рубежей.
— Как только эти уйдут, я поеду по кочевьям маадов, договариваться и устанавливать мир. Два десятка моих воинов останутся тут присматривать.
Следующим вечером берега Уюка опустели. Лонгин ранним утром оправился к амбын-нойону. Визит к зайсана Эринчину был на самом деле абсолютно не нужен, но надо было схватить виновника торжества. Туда-обратно Лонгин рассчитывал управиться за неделю, может дней за десять.
На нашей предполагаемой границе Ольчей оставил два десятка своих воинов и поехал по кочевьям своего предполагаемого хошуна.
Я естественно задерживаться не стал и мы быстренько направились в себе в долину. Летели домой мы как птицы и через два дня были в Усинске.
После триумфального возвращения домой мы с Ерофеем попали в плен. Наши жены организовали заговор, их поддержал тесть и не только, а весь наш народ. Караульную службу наши мобилизованные мужики несли образцово, ни каких опасностей не предвиделось. И всем гвардейцам и их верховному руководителю, то есть мне, было решено предоставить отпуск. Спорить и возражать было совершенно бесполезно.
Я на самом деле был совершенно не против, только попросил Леонтия еще раз проверить Гагуль и при возможности дать отпуск и Панкрату и его тувинцами. Панкрат к жене и сыну примчался на следующий день, а на Гагульскую заставу тесть просто отправил подкрепление.
Сержанты Леонов и Пуля со своими десятками задерживаться в Усинске не стали, их семьи были в Усть-Усе и Мирской станице.
Я лично отдыхал целых два дня. Это были просто дни блаженства и счастья. На третий день мы окрестили своих сыновей, я стал крестным сыновьям и Ерофея и Панкрата, Ерофей крестил моего сына. Нашей кумой стала Анна Петровна, а кумой Пантелеевых Агриппина. А Панкрат в крестные сыну позвал матушку Ольгу, жену отца Никодима. Агриппа и Лукерья по этому поводу закатили пир на весь мир.
Утром четвертого июня мой отпуск закончился, на взмыленных лошадях прискакали двое заводских. Сержант Леонов прислал известие, на Усть-Ус готовятся напасть какие-то люди, приплывшие на плотах и лодках сверху по Енисею.