Петр Сергеевич взял у меня шарики, долго и внимательно рассматривал их.
— Похоже ты прав, Фома Васильевич, — Петр Сергеевич положил шарики на стол. — Возможно ничего в болотах искать не придется. Завтра гостей проводим, а затем и место это проведаем, посмотрим на это Железное озеро.
Ранним утром тувинские послы отправились домой с сопровождении лейтенанта Шишкина с тремя гвардейцами и Ермила Нелюбина. Шишкин должен осмотреть местность и наметить места для будущих острогов.
Через пару для осмотра находки дедушки Фома отправились и мы: Петр Сергеевич, Фома Васильевич и я. С нами были: внучок Степан, мой свеженазначенный камердинер Митрофан, молчаливый двадцатилетний молодой человек, рекомендованный отцом Филаретом и трое мужиков-рабочих.
Митрофан был солдатским сыном, с малолетства отличался богатырским здоровьем и силой, обостренным чувством справедливости и не терпел никакого насилия над собой, без раздумья пуская в дело кулаки. В пятнадцать лет был отдан в солдаты, где его ждала очень печальная участь. За первый месяц службы дважды был бит батогами, но потом чем-то приглянулся одному из обер-офицеров полка и тот взял молодого рекрута в денщики. Офицер этот был белой вороной: руки не распускал, солдат своих считал людьми, а не бессловесным быдлом. По молодости несколько лет провел в европах и был обучен всяким политесам.
В вихре пугачевского бунта команда командира Митрофана была разгромлена, офицер погиб, а Митрофан подался в бега, ему показались не симпатичны ни те, ни те. Через несколько месяцев истощенного и обмороженного беглого солдата спас от лютой смерти в дремучей зимней тайге иеромонах Филарет. Митрофан остался в монастыре, через несколько месяцев вернул себе былую силу и здоровье. Хотел постричься в монахи, но отец-настоятель неожиданно благословил его идти с отцом Филаретом.
До места было ехать вдоль Иджима около двадцати верст по лесной тропе. Тропа была хорошо наезжена для пары верховых. Фома Васильевич ехал рядом со мной и рассказывал о своей жизни.
— Я Григорий Иванович, из дедиловских кузнецов, которых при Годунове в Тулу переселили. Там я и родился в тысяча семьсот двенадцатом году. Грамоте сызмальству был обучен. В тысяча семьсот тридцатом меня в рекруты забрили и через четыре года при штурме форта Гагельсберга был ранен, ляхи меня добить хотели, но меня спас раненный саксонец и в итоге я оказался в Германии, где провел целых десять лет. В Россию матушку вернуться я не мог, дезертиром числился.
В Германии мне повезло, я попал к одному немцу. Фридрих был большим мастером в очень многом, особенно по всяким печам, он был одинокий и ко мне почему-то стал относиться как к сыну. Всему что знал и умел меня обучал.
— А стекольное дело знакомо? — спросил я.
— Немного знакомо. После смерти Фридриха я сумел в Россию вернуться и на Урал подался от греха подальше. Мало ли что, вдруг мое дезертирство всплывет. Но Бог миловал. Женился, сын родился, — Фома Васильевич улыбнулся своим воспоминаниям.
— Сынок оказался из молодых, да ранних, в пятнадцать лет сам отцом стал. Степка родился, — Фома Васильевич замолчал. Несколько минут мы ехали молча. — Когда с завода уходили, много нашего народу побили, вот и мы со Степкой одни остались.
К полудню мы добрались до места. Особого труда не составило снять слой дерна и набрать десять мешков глины. В буквальном смысле не задерживаясь ни на минуту в Усинске, Петр Сергеевич и Фома Васильевич помчались на завод. Там нашего возвращения с нетерпением ждали кузнецы. Ожидая нас, они приготовили почти десять пудов древесного угля. Конечно, полученный продукт только с большой натяжкой можно было назвать древесным углем, но для пробной плавки вполне годился. Я остался в Усинске, раненный еще нуждался в осмотре.
Вечером мой камердинер первый раз проявил свой характер и свое отношение к порученному ему делу. В одиннадцать часов вечера Митрофан очень вежливо и почтительно, но в то же время категорично предложил мне пойти отдыхать. Я в буквальном смысле потерял дар речи. Митрофан же, сделав паузу, продолжил:
— Вам не здоровится, ваша светлость, а сон лучше всякого лекарства, — Митрофан сделал еще одну паузу. — Батюшка Филарет велели заботиться о вас.
Скрепя сердцем мне пришлось согласиться с Митрофаном. Поездка на Железное озеро почему-то меня ужасно утомила, я чувствовал себя как выжатый лимон.
Утром меня ждал сюрприз. Обсуждая наши планы на Совете, я обмолвился о своем желание побриться. И вот, проснувшись следующим утром, я неожиданно слышу вопрос Митрофана: