По всему было видно, что новый хозяин любит роскошь: добротная мебель, дорогие картины, напольные вазы. На стенах, оклеенных дорогими обоями с золотым тиснением, висели старинные сабли, мушкеты Петровских времён, на комодах и камине стояли дорогущие статуэтки людей и животных из белого фарфора Императорского фарфорового завода. У стены стояли два кованых сундука, на крышках которых лежали образцы пеньковых канатов; на специальных подставках – макеты кораблей, бронзовые копии пушек и всякие безделушки.
С потолка свисала люстра с подвесками из горного хрусталя, те же подвески были и на канделябрах. Остерман обратил внимание на свечи: они были почти одного размера и мало оплавленные. «По вечерам, как видно, не задерживается», – решил он. Ещё раз оглядел богатый кабинет и завистливо покачал головой.
Прикрывая рукой здоровый глаз от проникавших в окно кабинета солнечных лучей, Потёмкин торопливо продолжал просматривать многочисленную корреспонденцию. Ожидая распоряжений, рядом продолжал стоять секретарь.
Неожиданно открылась дверь. Из приёмной донёсся легкий шум. В кабинет вошёл президент Военной коллегии Захар Григорьевич Чернышёв. В парадном мундире генерал-фельдмаршала (получил звание совсем недавно), с тускло блестящими орденами на груди, с хмурым, недовольным видом он подозрительно оглядел присутствующих. Здороваться не стал. По его лицу было видно: самолюбию президента нанесён очередной удар. Захар Григорьевич стоял и молча разглядывал кабинет своего заместителя. Затем презрительно хмыкнул.
Остерман и Фонвизин почтительно встали, приветствуя президента. Потёмкин, косо взглянув на своего начальника, должного пиетета не проявил: вставать не стал и продолжил чтение документов. Возникла неловкая пауза, которую нарушил секретарь:
– Захар Григорьевич, государыня реляцию передала от князя Долгорукого, весьма срочную. Панин Никита Иванович прислал господ, дабы с ней ознакомиться и обсудить. Ещё не приступали к ознакомлению. Но коль будет на то желание, можем перейти в ваш кабинет.
Не менее болезненное самолюбие Потёмкина на слова секретаря выразилось в его недовольном покашливании. Остерман знал о трениях между президентом и набиравшим силу Потёмкиным и, как опытный дипломат, дабы разрядить неловкую ситуацию, поспешно отодвинул стоящий рядом с ним стул.
– Ваше сиятельство, не сочтите за неуважение к вам, но больно вкусный мёд у вашего подчинённого, – как можно дружелюбнее произнёс он. Причём на слове «подчинённого» Остерман сделал многозначительное ударение и, как оказалось, правильно сделал. Самолюбивый фельдмаршал слегка шмыгнул носом, но всё же сел на предложенный ему стул. Кончик его шпаги слегка царапнул по полу.
Отодвинув кресло, Потёмкин поднялся, взял в руки донесение Долгорукого и вышел из-за стола.
– Чаю налей, – бросил он секретарю, хотя расторопный секретарь и так хлопотал у самовара.
– Квасу лучше, – буркнул Чернышёв, – да окна раскрой. Духотища, не в бане чай сидим. Давай, Григорий Александрович, делом займёмся, читай сию реляцию.
Сев рядом с Фонвизиным, Потёмкин надломал сургучную печать и открыл донесение.
– Матушка, с чув-ст-вом не-годо-ва-ния и боли в сердце своём, спешу со-об-щить вам, все-милос-ти-вей-шая госу-да-рыня, – по слогам начал зачитывать он, но остановился и недовольно произнёс: – Ну и почерк!.. У Безбородко поучиться князю Долгорукому не мешало бы. Ты, Василий, у нас многие языки разумеешь, поди, и эту писанину осилишь. Читай, коль разберёшь.
Секретарь мысленно ухмыльнулся: каракули самого Потёмкина мало чем отличались от почерка князя Долгорукого. Промолчал, конечно, и, откашлявшись, произнёс:
– Разберусь, ваша светлость, привык ужо, – и приступил: – Доклад главнокомандующего Крымскими войсками генерал-аншефа князя Долгорукого ея императорскому величеству Екатерине Второй от июля 1774 года. Писано в селе Сарабузы, Крым, – легко, словно сам составлял сие донесение, зачитал секретарь. Затем оглядел присутствующих, и продолжил:
– Матушка, с чувством негодования и боли в сердце своём спешу сообщить вам, всемилостивейшая государыня, что 17 июля сего 1774 года турки нарушили перемирие и десантом тысяч в тридцати подло высадились в Крыму, захватив Алушту, Ялту, Гурзуф.
– Коварству султана нет предела. И это после подписания в Кючук-Кайнарджи мирного договора?! – не выдержал Чернышёв. – В столице ещё праздновать сие событие не закончили, фейерверки по ночам до сих пор спать мешают… А тут опять война?! Ладно, что взять с османов? Нельзя им верить, того и гляди нож в спину воткнут. Давай, Василий Григорьевич, читай дале, – с раздражением бросил президент. Секретарь продолжил чтение донесения Долгорукого: