Из числа же всего войска вашего императорского величества убитых унтер-офицеров, капралов разного звания числом тридцать два да солдат около двухсот будет. Ранен подполковник Московского легиона Голенищев-Кутузов, приведший гренадёрский свой батальон, из новых и молодых людей состоящий, до такого совершенства, что в деле с неприятелем превосходил оный старых солдат. Сей штаб-офицер получил рану пулею, которая, ударивши между глаз и виска, вышла навылет на другой стороне лица его.
А ещё, милостивая государыня, консульство наше крымское под началом Веселицкого захватили в Бахчисарае татары да всех вырезали, окромя самого Веселицкого с сыном-младенцем и супругою, да его секретаря Дементьева. А опосля, когда дошли до нас вести о мире с Портою, сераскер турецкий Гаджи-Али-бей передал оного Веселицкого, супругу, младенца и секретаря в штаб мой живыми, только очень напуганными… – секретарь сделал паузу. Затем, не поднимая глаз от текста, невинно сказал: – Дальше идут хозяйственные отчёты. Ваше сиятельство, зачитывать? – и затаил дыхание.
Оба сиятельства, и молодой, и старый, разом посмотрели друг на друга. Взоры их скрестились, как шпаги в поединке, и взор Чернышёва потупился первым, точно сломался, как нож о твёрдый камень. Но старый фельдмаршал по достоинству оценил дипломатический ход секретаря Потёмкина: кто ответит на вопрос, тот и будет главным, и не только на этом совещании.
«Умно, – решил фельдмаршал. – Молодец, Рубан!»
– Не надо, достаточно, – произнёс Потёмкин. – Ты иди, Василий. Позову, коль нужен будешь.
Чернышёв огорчённо вздохнул. Секретарь облегчённо выдохнул.
Взаимоотношения их сиятельств Фонвизина интересовали мало. Он разглядывал из окна плывущие, как лебеди, по Неве большие и малые шлюпки. В открытое окно долетал глухой, не мешающий беседе шум с улицы. Серая пасмурность несколько прояснилась. Тучи раздвинулись, давая возможность солнцу, пусть и ненадолго, но успеть пролить часть своей энергии на землю, от которой тут же стал подниматься едва заметный пар.
Денис поглядывал на своего университетского товарища, взлетевшего по карьерной лестнице на самые высокие государственные должности, с невольным восхищением. Он уважал в людях житейскую цепкость и холодный трезвый расчёт. Всё это было у Григория.
«Третий в государстве, как-никак. Первый – Господь, второй – государыня, третий – Потёмкин», – невольно подумал он.
Тем временем напряжение несколько спало. Успокоился даже Чернышёв, узнав, что побили и выгнали из Крыма турок. Он встал, поправил ордена и пояс со шпагой и решительно произнёс:
– Не зря, видать, верховный визирь Мехмед-паша в Кючук-Кайнарджи не хотел подписывать мирный договор с нами, перемирия просил. Знал, поди, о планах султана десант в Крыму высадить. Да государыня, дай Бог ей здоровья, не пошла на это, заставила договор подписать. И тому основания были. Генералы Суворов и Румянцев на суше, да Сенявин-адмирал на море своими победами напрочь отмели сие требование османов.
– Усиление России, особенно после наших побед на Дунайском фронте, как бельмо в глазу западным странам, особенно Франции. Вот они и накручивают Порту. Не желают они видеть нас во здравии, – вступил в разговор Остерман.
– Боятся Россию… – согласился Потёмкин.
Президент коллегии одобрительно кивнул головой, посмотрел на своего заместителя и уже более миролюбиво пробурчал:
– Пойду, господа! Вы, Григорий Александрович, доложите её императорскому величеству: одна напасть прошла, слава Богу, о Пугачёве теперь думать потребно, – и, оглядев опять обстановку кабинета, добавил: – А роскошь, вижу, любите… Зачем? – он пожал плечами и, не попрощавшись, покинул кабинет.
– И я, пожалуй, пойду, Григорий Александрович. Доложу Никите Ивановичу о реляции князя Долгорукого, – произнёс Остерман.
Потемкин кивнул в знак согласия.
– Денис Иванович, останься, поговорим. Когда ещё придётся?
Оставшись вдвоем, Фонвизин без всякого вступления произнес:
– Ты давеча, Григорий, сказывал о дворянчиках, правильно сказывал, хорошо сказывал, не спорю. Огромный вред сие наносит государству нашему. Но молчишь ты о другом, ваше сиятельство.
Потёмкин с удивлением посмотрел на своего товарища. «Сиятельством» Гриц стал совсем недавно и, видимо, еще не привык к подобному обращению, тем более не привык слышать сие от старых товарищей. Денис улыбнулся:
– Привыкай, ваше сиятельство!
Потёмкин самодовольно улыбнулся.