– Вот тож! Дабы привести народ в надлежащее познание их долгу, прилагал я старание вернуть развращённые души и сердца люда простого в порядок. На допросах не пропускал ничего: наказывал по мере важности вины, уменьшал наказание раскаявшихся, ободрял невиновных и верных рабов государыни нашей. Справедливость держал по мере возможности, Гриша. Огульно никого не обижал, и люд, возымев ко мне доверенность, стал являться ежедневно человек по сто и более с разными жалобами. А как, по-видимому, приучили раньше народец к тому, чтобы они праздными не являлись с челобитными, то часто, приходя, приносили мне подарки. Я же, отрекаясь принимать оные, принужден был сделать объявление, что кто будет ко мне аль другому слуге государеву с подарками приходить, буду строго наказывать и тех кто несёт их, и других, коль брать оное будут.
Потёмкин-старший одобрительно кивнул.
Павел на секунду прервался, затем продолжил:
– Первый опыт мною учинен обличением одного офицера Казанского гарнизона, что был послан с командою генерал-аншефом, графом Паниным для усмирения бунтующих чуваш в одно из селений и который взял деньги с самих бунтовщиков и отпустил их. Строго наказал я офицера, дабы повадно другим не было.
– Законы святы, да исполнители – супостаты. Правильно наказал, хвалю. Большой вред сим чиновники наносят государству нашему. С татар пошло – без калыма не моги просить.
– А ещё, Григорий Александрович, в последнем моём всеподданнейшем донесении государыне отметил я о подлом поступке саранского и пензенского воевод, которые, по слабости души оставив вверенные им города на жертву злодею Отечества, в бега ударились. Да, видно, Бог видел сие малодушие и трусость ихнюю, оба градоначальника позже приняли смерть мучительную от варвара Пугачёва.
– Бог им судья! Поди, встретятся с безвинно убиенными на небесах, ответ держать будут. Разберётся Господь и с ними! – Григорий Потёмкин перекрестился на образа. – А вот по поводу того, что народ наш тёмный свободы желает, помнится, сказывал ужо Денису Фонвизину и тебе скажу. Свободу всяк по-своему понимает, её каждый хочет, да она-то у каждого своя, так Господом нашим устроено. Не нам грешным сие менять. А словам сладким, что Пугачёв вещал, каждый охоч поверить, коль в душе пусто, а государевы слуги – шельмы.
– Верно говоришь, Гриша, шельмы. Вот что уразумел я главное, колеся по землям, разорённым злодеями. Губернаторы провинций и городов, духовенство, судьи, да и некоторые офицеры тож, пользовавшиеся распущенностью предыдущих царствований, сделались каждый как бы независимы в своей епархии или уезде вверенных их надзору. Забыли оные, кто в государстве нашем хозяин! Забыли!.. – грозно повторил Павел. – Они обращались с народом не как слуги государевы, а как тираны. Новые порядки, матушкой-государыней введённые, принуждавшие их к трудолюбивой, бескорыстной жизни, вызвали в них недовольство. А того им не понять, что и народ недоволен ими шибко был. Вот и тлело, дымилось сие недовольство черни в бунты проявившееся супротив порядков.
Сдаётся мне, не Пугачёв поднял сей бунт кровавый. Напротив, скорее сей бунт черни овладел злодеем. И злодей не пытался даже руководить им. Он только встал во главе его и, ничего не разбирая на своём пути, ринулся очертя голову вперёд, увлечённый привычным разбоем и недовольством люда простого. Слова самого Пугачёва сие подтверждают. На допросах он не раз говаривал: «Я уж был этому и сам не рад, да яицкие казаки делали, што хотели. Мой грех – не сдержался, на уговоры поддался, подбили меня людишки. Видать, нужен им был хоть какой царь. Да теперь уж что там, виноват».
Сии заключения мои подтверждаются измышлениями следователя следственной комиссии Саввой Мавриным и его со товарищи. В мае сего года этот Маврин даже донесение отправил государыне, где доказывал, что бунт не Пугачёв организовал, а тем более не иноземцы, а бедственное положение люда простого. Мол, надо облегчение мужику… Да, видать, матушка не получила сие смелое послание, ответа так и не последовало.
– И не последует! Дурное послание, не нужное. И потом, кто он такой, этот Маврин, чтобы советы государыне давать? Есть, поди, кому советовать ей и без него. И вообще через голову начальства обращаться к матушке-государыне… – недовольно произнёс Григорий Александрович. – А слова басурмана, на допросах сказанные, мол, люд что хотел, делал, а он якобы ни при чём, – чушь. Кто ж признается в добровольных злодеяниях теперь?
– Да, сдаётся мне, что толика правды в словах Пугача имеется. А касательно донесения, Маврин отправил его до моего начальствования следственной комиссией. Я тоже не поддерживаю сие нарушение субординации. Ещё раз, Гриша, говорю тебе обо всём, как есть, дабы самому ошибки, подобной Маврину, не повторить, гнев недовольства на себя не накликать матушки-государыни.