Светлое будущее

Прекратим на мгновение спор тот пустой.
Пусть реальностью станет, во что мы не верим.
Пусть воздвигнется Светлое Здание то
И широко раскроются Райские двери.

—Ну и семейка, — говорю я. — Отец ортодоксальный марксист, один из ведущих теоретиков коммунизма. А дети почти диссиденты.

— А ты не боись, — говорит Ленка. — Мы — щенки по сравнению с канарейкинским ублюдком.

Ублюдок — сын Канарейкина, студент философского факультета (отделения научного коммунизма, конечно), редкостный болван, но уже себе на уме, секретарь комсомольской организации курса.

— У него, — продолжает Ленка, — все записи Окуджавы, Галича и Высоцкого. Книги Оруэлла, Замятина, Солженицына. И «Континент». И «Из-под глыб». И «Третья волна». «ГУЛАГ» в двух экземплярах.

— Ничего себе, — говорю я. — Если узнают на факультете, влетит. За чтение «ГУЛАГа» сажают!

— Ничего ему не будет, — говорит Ленка. — У него позиция несокрушимая: врага надо знать досконально, чтобы с ним успешно бороться! Знаешь, какая у него тема диплома? Диссиденты на службе империализма. Во как!

Пусть к живущим могучие трубы взовут
В учрежденные свыше законные сроки.
И счастливцы, обнявшись, в те двери войдут,
Отряхнув у порога былые пороки.

— Чьи это стихи?

— Один наш мальчик написал.

И в чаду справедливости и доброты,
Воплотившем прогнозы марксистского знанья,
Меня ласково спросят вожди: ну а ты?
Или наши не слышишь, стервец, приказанья?!
Что стоишь словно пень, не подымешь ноги?!
Коли в чем провинился — прощаем.
Заходи в коммунизм. И кусай пироги.
Запивай их с конфетами чаем.

— Вот что, — говорю я. — Я еще не Канарейкин. И прошу тебя, такую антисоветчину в дом не приноси. Читай дальше, чем там кончилось?

— Ой, опаздываю! Дочитаю потом! Пока! У меня ответственная репетиция.

СЮРПРИЗ

Это было еще до съезда. Позвонили из Отделения и попросили зайти по важному делу. Я вошел в кабинет, какой мне был указан. Там меня ждали три человека, принадлежность которых к известной организации не оставляла никаких сомнений. Один из них представился, показал удостоверение и тут же пододвинул мне толстую папку:

— Прошу вас, просмотрите сейчас эту рукопись хотя бы бегло и выскажите ваше мнение по поводу следующих интересующих нас вопросов: 1) каково отношение этой рукописи к нашей идеологии; 2) какова ее научная ценность; 3) какова возможная реакция на нее на Западе; 4) что целесообразно: воспрепятствовать публикации этой рукописи или допустить публикацию; 5) если допустить, в какой форме лучше это сделать.

Мне не раз приходилось выполнять такого рода работу, так что я нисколько не удивился, спокойно раскрыл папку и... остолбенел. На первой странице было следующее: «А.И. Зимин. Коммунизм. Идеология и реальность». Я в полной растерянности поднял глаза па своего собеседника.

— Да, — сказал он. — Это рукопись, вернее — фотокопия рукописи вашего сотрудника А.И. Зимина. Но вы не волнуйтесь. Мы пока в академию сообщать об этом факте не будем. Разумеется, если книга будет опубликована, то ход дела будет всецело зависеть от ваших коллег. Нас пока интересуют вопросы, о которых я говорил.

— Но я так с ходу не могу определить достоинства и недостатки такой большой рукописи. Позвольте мне хотя бы один вечер...

— К сожалению, это исключено. Не будем терять время, просмотрите сейчас. Тем более, насколько нам известно, вы с идеями знакомы достаточно хорошо.

Я начал читать. Мой лоб покрылся холодным потом. Руки тряслись. Товарищ Оттуда призывал меня успокоиться и подливал теплой вонючей воды из графина, которую не меняли, надо думать, с прошлого совещания.

— Мы различаем, читал я, коммунизм фактический и коммунизм идеологический не в том общепринятом (как в среде апологетов, так и в среде врагов коммунизма) смысле, будто реальность коммунизма не совпадает с его идеологическим проектом, а в том смысле, что первый есть некоторое реальное состояние общества, а второй — некоторая совокупность столь же реальных текстов. Классическим образцом первого является советское общество, в особенности — в эпоху Сталина. В послесталинский период советское общество под влиянием общения с Западом и страха недавних сверхмассовых репрессий несколько сгладило свой классически коммунистический облик. Но это лишь в отношении некоторых крайностей, а не существа своей натуры, которая отныне и на веки веков обречена быть сталинистской (или ленинистской, что одно и то же; но первое выражение точнее). Коммунизм идеологический изложен в обширнейшей марксистской литературе, так что говорить на эту тему, казалось бы, нет надобности. Однако краткий очерк его будет полезен по следующим соображениям. В эпоху Сталина коммунизм идеологический достиг ступени предельной ясности, на которой возникла угроза обнажения его сущности для широких масс населения, а не только для отдельных индивидов, для которых он уже утратил обаяние вершины человеческой мысли. И критика сталинской «вульгаризации» марксизма-ленинизма имела практической целью вернуть его в прежнее (досталинское) путаное состояние, более отвечающее природе идеологии. И она добилась в этом настолько значительных успехов, что теперь от былой (классической) сталинской ясности не осталось и следа. Мы попытаемся изложить основы идеологического коммунизма (марксизма-ленинизма) по возможности близко к сталинским образцам. Тем более, что послесталинское «развитие» его не дало ему абсолютно ничего принципиально нового, заслуживающего внимания, если не считать ревизионистские отклонения ог его генеральной линии.