— А в чем же дело? — спрашивают в один голос Ленка и Сашка.
— Имеются разные объяснения, — говорит Антон. — Я объясню это тем, что как русская трагедия, так и ее восприятие происходят по ту сторону добра и зла, т. е. вне сферы нравственности. Это — чисто психологическая или даже физиологическая реакция на страшный факт. В начале войны мы с приятелем видели однажды, как у интендантского полковника снарядом буквально снесло голову, а он продолжал еще стоять. Было очень смешно, пока до нас не дошла ужасная суть события. Это — вненравственная реакция. Тут отсутствует чисто человеческое начало — нравственный протест и нравственное негодование.
— Но разве те люди, которым вы рассказывали о лагере, не понимали, что все это нехорошо, ужасно, бесчеловечно?
— Знали, но не чувствовали на некоторой нравственной основе. У них, как и у всех нас в подавляющем большинстве, такой основы вообще нет.
— Ну, это уж слишком, — говорю я. — Что же, мы все безнравственны?
— Погоди, папа, не мешай, — говорит Ленка. — Тут же о другом речь.
— Я имею в виду наличие в духовности человека такого механизма, который срабатывает даже тогда, когда нет свидетелей, нет угрозы разоблачения, имеется или отсутствует угроза наказания и т. д. Например, человек отказывается писать донос, если даже об этом никто не узнает, отказывается убивать жертву, если даже за это его самого убьют. Проследите беспристрастно за фактами своей жизни. Много ли вы найдете в ней таких, которые подтвердили бы наличие такого механизма в вас самих? А ты, много ли ты можешь назвать среди своих знакомых таких, на которых ты можешь рассчитывать полностью? Ну!.. То-то.
— Почему же нас делают такими?
— Потому что условия нашей жизни не порождают необходимости нравственного поведения и не дают опыта для него.
— О чем ты говоришь! — возмущаюсь я. — Не убивай! Не укради! Этому-то нас и наших детей учат!
— Учат. Кроме того, нас учат, как держать ложку и вилку, вовремя платить за телефон и квартиру. То, что в свое время давало основу опыту нравственного поведения, теперь таковым не является. Времена изменились. Теперь, чтобы быть нравственной личностью, мало не убивать, не воровать, не обижать маленьких, уступать место старшим и т. п. Теперь состав поступков, характеризующих людей как нравственные личности, иной.
— А какие поступки вы считаете нравственными?
— Это долго объяснять. В двух словах — это поступки одного человека по отношению к другим, свободные с юридической и иной нормативной точки зрения, не приносящие совершающему блага, более того, связанные для него с риском наказания, приносящие тем, на кого поступки направлены, добро или не приносящие им (в крайнем случае) зла... Ориентировочно ясно, о чем речь?
— Тут противоречие, — говорю я. — Как поступок может быть свободен от норм вообще, если он совершается в соответствии с моральными нормами? Есть же такие?
— Никаких моральных норм нет. Если норма — значит, не мораль. То, что у нас называют моральными нормами, не есть вообще мораль как таковая. В морали есть только одно: способность относить тот или иной поступок к числу нравственных или безнравственных. Тут есть одна «норма»: если хочешь быть нравственной личностью, будь ею, т. е. не совершай безнравственных поступков.
— Тавтология, — говорю я.
— Нет, — говорит Сашка. — Я кое-что тут начинаю улавливать. Нельзя составить классификацию нравственных и безнравственных поступков самих по себе. Нравственность — это определенное состояние личности, которое позволяет ей (часто — без размышлений) совершать поступки так, что они будут удовлетворять некоторому общему и единственному критерию нравственности. Так?