— Разумно, — сказал Безымянный. — Но насчет того, что не было, вряд ли это верно.
— Было, — сказал я. — И еще хуже.
— Смотря с какой точки зрения, — сказал Ребров. — Помяните мое слово, пройдет не очень много времени, и население будет четко разделено на расу господ и расу рабов. Причем будет это сделано даже на уровне физиологии. Необратимый процесс. Наука и социальная селекция позволяют это сделать уже сейчас.
— Помнится, Адольф Гитлер что-то говорил на эту тему, — сказал я.
— Гитлер был за, — сказал Ребров. — А я — против. Это раз. Кроме того, Гитлер решал эту проблему как международную, а проблема-то внутренняя, чисто социальная. У нас ее решают внутри. И потому добьются успеха.
— И кого же вы предназначаете в расу рабов? — спросил Безымянный.
— Я не предназначаю, я боюсь этого, — сказал Ребров. — Но думаю, что тут двух мнений быть не может: конечно, русский народ является первым поставщиком. Он и по натуре удобен для этого: холуй, склонен к взаимной вражде, к разобщенности. Проследите нашу историю начиная с революции...
— Солженицын, — сказал я.
— И что же вы предлагаете? — спросил Безымянный.
— Драку, — сказал Ребров. — Все зависит от способности к сопротивлению. Мы ждем, когда дело сделается само. А между тем надо драться. Будем мы драться или нет, от этого зависит ход истории. Выпьем за тех, кто дерется!
Пустое дело, — сказал я. — Выпить я выпью. Но с кем драться? За что? Как? К тому же те проблемы распределения функций и обязанностей членов общества и материальных благ могут быть решены разумно.
— А тут я вас ловлю, — говорит Безымянный. — Что значит: разумно? С помощью разума? С этой точки зрения любая организация людей разумна, ибо она создается при непременном участии такой человеческой способности, как разум. Без этой способности нет человеческой общности, есть стадо, стая, просто скопление типа скопления тараканов и клопов. В соответствии с некоей общественной целесообразностью? А кто судьи? Сталин и его банда действовали в соответствии со своими представлениями о такой целесообразности. В соответствии с некоей справедливостью? Что это такое? Где критерии? Кто ее будет реализовывать? Прошу прощения, вы вот сейчас получили ящичек по справедливости, но на нем гвоздик, и вы брючки разорвали. Все слова, слова, слова. Есть неумолимая реальность.
— И что же вы предлагаете? — спросил я.
— То, что и делается постоянно и повсеместно на самом деле: драку.
По дороге в свой «кабинет» я увидел Пьяную старуху в одном из дворов около проспекта Строителей. Согнувшись в три погибели, она пыталась сдвинуть с места свою перегруженную тележку. И никто не пытался ей помочь. И у меня на это не хватило духу.
ЛЕНКА
— Папа, — в сотый раз спрашивает Ленка, — неужели Солженицын говорит правду?
— Конечно, — говорю я, — в его книгах есть доля правды.
— Какая доля, — не отстает Ленка, — половина, десятая часть? Какая?
— Я не измерял, — говорю я. — Теперь это установить невозможно. А тебе-то что от этого?
Понимаешь, — говорит она, — если даже одна тысячная доля того, что он написал, верна, это кошмар. Мы должны об этом знать. Иначе потом будет хуже. Рано или поздно мы все равно узнаем. Вот, например, твой Канарейкин. Это о нем говорили, что не один десяток деятелей культуры расстрелян по его открытым и закрытым доносам и по свидетельским показаниям? А этот... Помнишь, приходил к нам на той неделе... Тощий, волосатый... Дядя Антон говорил, что из-за него многие получили срок. Он однажды сидел в одной камере с человеком, который был осужден на десять лет по доносу этого человека... А ты с ним встречаешься. Руку жмешь... Как же так?!