— Браво, — сказал Безымянный. — Вы высказали мои сокровенные мысли.
— В России, — сказал Ребров, — несмотря ни на что, сохраняется традиционный строй жизни. Как и в Китае. В прошлом веке начался процесс приобщения России к западному образу жизни. Но ничего не вышло. Революция снова отбросила нас в крепостническое состояние. И снова для нас началась кровавая и грязная имперская история. Сколько потребуется жертв и в какое болото мы должны будем залезть, чтобы снова актуально встал вопрос об отмене крепостничества?!
Виктор Иванович как-то странно посмотрел на Реброва, распрощался и ушел. Незаметно исчез Лев Борисович. Остались только я, Безымянный и Ребров.
— Не кажется ли вам, — сказал Безымянный, — что Виктор Иванович несколько странен?
— Вы думаете, он — стукач? — спросил Эдик. — Ну и черт с ним! Мы для Них интереса не представляем. Мы же не действуем. Мы же просто болтуны, и все.
— Они там не совсем идиоты, к сожалению, — сказал Безымянный. — Они хорошо знают теперь, что за словом рано или поздно идет дело.
Безымянный проводил меня до дома.
— Наша социалистическая система, — сказал он по дороге, — сочетает в себе очень высокий коэффициент паразитарности с крайне низким коэффициентом использования творческих потенций населения. Страшно подумать, сколько народного ума и таланта пропадает впустую. Вот, к примеру, Эдик. Какой мог бы быть социолог. Атак прозябает, наверно, на должности какого- нибудь редактора, от силы — старшего научного.
— Или академика, — сказал я.
И мы рассмеялись.
— Знаете, — сказал я, — а почему бы вам с сыном не заглянуть к нам вечерком? У меня дочь кончает десятилетку. Им будет интересно познакомиться. А у меня есть несколько бутылочек вина из валютного.
— Охотно, — сказал Безымянный. — И прошу вас, на нас не сердитесь. Мы же не профессионалы. А молчать уже нет мочи. Я-то хорошо понимаю, как обычно теория бывает не похожа на эмпирические факты. И мне бывает не по себе, когда несведущие люди пускаются в рассуждения на мои темы. Ваши философы такую чушь порют, что нарочно не выдумаешь.
— Меня беспокоит не это, — сказал я. — Я боюсь, как бы моя профессиональность не оказалась такой же философской чушью по отношению к настоящей науке об обществе, которую в данном случае представляете фактически вы и Эдик.