ТОМ II. Ч. 5. Глава 21. Чистилище
ТОМ II. СВЕТЛОЕ БУДУЩЕЕ
ЧАСТЬ ПЯТАЯ. За горизонтом жизни
Глава 21. Чистилище
30 мая, 2009 г.
***
(Н и к а)
Пульс. Откликом во мне, будто гром после молнии, раздавалось сердцебиение, бессмысленно игнорируя общее решение, общее нежелание всего организма… жить. Бесстыдно им вторили легкие – еще одни предатели сплоченного коллектива. Пустота. Ни боли, ни страха. Ни прошлого, ни будущего. Только минуты – минуты, пока оставшиеся герои не сломаются, не устанут кровь, кислород гонять по уже мертвой, растерзанной дикими тварями, «человеками», плоти.
Очередной ход незримых часов – и вдруг бунт на тонущем корабле становится массовый. К предателям подключается слух: ловит странный шорох, хруст, шелест подлеска – неравномерный, настырный, грубый – и не ветер это уже ласкает ветви деревьев. Распахнулись веки – взор утонул в чистой, небесной глади… что проглядывалась где-то надо мной между веток, будто Бог, склоняясь над грешником. От яркого света начало резать глаза – но тут же позорно стихло. Слез не было – они еще были на моей стороне. Вдох-выдох. И вдруг снова изменщик-слух начал творить неприемлемое, донося уже иные вражеские сведения: речь… людская, путаная, надрывом. Набатом. Крик, мат. Удары, стоны… Смех, злорадство… Мольба. Еще один приговор на немом, безликом кладбище среди лесной чащи. Скоро и вы ко мне приобщитесь – будете ждать приход ее. Приход Великой и Мудрой. Приход Седой…
Хотя нет. Вам повезет больше – с вами твари-люди будут более снисходительны. Гуманны… человечны: они убьют вас сразу. Выстрел. Эхом, громом, вердиктом (взлетели, сорвались с ветвей трусливо птицы, заливаясь руганью) – тишина. Немая и цепенящая. И вдруг взрывом - отчаяние и мольба, мужские причитания становятся более лихорадочны, но уже… без хора, без эха, без вторения...
Глупый, ты еще хочешь жить – ты еще в объятиях боли. Все еще раб страха – наивный фанатик Жизни. Только она, Жизнь эта, – не вечна, она горда, вольна и бесхозна. Она вручена на время, дразня… показывая, как может быть – и чего в итоге не станет. Но вместе с тем – и мучения, что она дарит, не вечны. Счастье – не знаю… что это такое и за какие заслуги остальным дарят его при жизни. Не знаю – ибо была недостойна. И смерть мне – соответственна. Как мерзкой, безликой, ничего не значащей твари – за городом, в лесу. Без могилы, без креста. Без оградки и фото. Раздерут, сожрут плоть дикие звери, растащат кости, а остальное – что сгниет, а что землей, мхом покроется, как ненадобное. Гнусное, как и я. Кто-то, нечаянно найдя, подумает: эхо войны, а кто-то – жизни. Но это – конец. Там тихо и спокойно. Там – ничего. Там – космос. Бесконечность. Настоящее, подлинное «счастье». И ты глуп, раз просишься обратно. Туда, где только самообман и слезы, границы и гнёт. Где страх и разочарование. Нет, нет ничего лучше… чем покой. Чем финиш.
- Да гаси его! И поехали… - слышу отчетливо слова, раздраженный… черствый, бездушный голос Палача. Тот, кто так легко… дарит «прощение». Дарит… свободу.
А потому – уже и я поддаюсь на разгоревшийся бунт. Игра, притворство, потакая тем нелепым, отчаянно тлеющим огонькам-инстинктам, что все еще отчаянно борются во мне за существование – и выиграть. Потопить – легко и смело, окончательно и бесповоротно пустить ко дну… свой корабль.
***
(М и р а)
Едва только примерился упасть за руль, как тотчас где-то в стороне странный, с напором, уверенный шум, шорох. Взор около – но ничего невидно. Дикий зверь?
На автомате нырнул я за пояс и достал ствол. Неспешные шаги ближе к парням.
Тупое животное, не сидится тебе в засаде. Не живется, как всем.
И вдруг обмер, будто кто раскаленного свинца в башку налил и остудил резко.
- Ох**ть, - послышалось эхом Сереги, озвучивая мои мысли.
«Лесная нимфа», м*ть твою. Самая что не есть. Вот только не Мальвина, а, е**** его в **т, черта давалка: голая (соски звездами торчат, ниже пупа – хоть сейчас скрути и вставляй). Да только вместо бархата кожи – увеча, безобразя хорошие формы - измазанная каким-то жутким месивом, черно-бордовой, еще свежей, грязью; усыпана красными линиями, вензелями шальных порезов. Вместо е**чих цветов в волосах - листья, труха во взъерошенной, сбитой в тугой, замусоленный ком, копну, шевелюре… Синяки под глазами фонарями; разбиты, разорваны губы. Еще немного на карачках – попытка выровняться, но тотчас упала, упало оно на колени, как раз около жмурика и возле этой с*ки, что уже успела обосс*ться от страха из-за наших «переговоров». А чудище это смотрит – пустым, блеклым взором… и ему по**й, кто… что вокруг происходит. Что труп рядом, что второй – избитый в мясо, скулит – ничего. Смотрит будто сквозь Потапова – и не то шипением, не то… каким-то шелестом, рыком, воем что-то выдало, сплюнуло в него. Не разобрать.