Среди тех, кого понимал и кем умел управлять.
А попробовал бы он покомандовать нами, свободными британцами! Тут же получил бы по башке! Да и вообще: современная королевская власть хороша только тем, что не вмешивается в жизнь народа.
«Чем меньше короля в нашей жизни, тем лучше для короля», – любил говаривать Кромвель в начале своей славы и силы. Он хоть и был порядочным мясником, рубя головы направо и налево, но в этом остается прав.
Такое положение вещей устраивало всех. И британцев, получивших волю к самостоятельным действиям после печального правления королевы Анны, и «пивоваров», как называли в лондонских пабах нынешнюю королевскую династию из Германии, из Ганновера.
Прекрасное было времечко!
Реальная свобода делать так, как считаешь нужным! Без оглядки на Сент-Джеймс!»
Роберт Дженкинс, тяжело опираясь на подлокотники, поднялся со своего плетеного кресла: чертова подагра, вот уже двадцать последних лет мучала ноги и тело. И дух.
Ноги опухали, болели нещадно. Иногда хотелось принять яду, если болели колени. Когда опухали колени, это была самая страшная, самая мучительная сволочная боль.
Пошевелиться нельзя.
«Боже пошли мне смерть, пошли мне смерть» – шептали в бреду таких мучений губы Одноухого Боба. И только после трехдневного лежания, с минимальным шевелением, с глиняным судном под левой рукой, чтобы выпустить лишнюю влагу из пузыря, боль постепенно уходила и жизнь становилась нежной и симпатичной.
«Как мало надо человеку! Ты выздоровел и наступило счастье! И не нужны тебе ни золото, ни власть! И даже хочется всплакнуть от младенческого ощущения, оттого, какое оно бархатистое и долгожданное! Это счастье, когда ничего не болит…»
Свежий бриз с моря ласков и напорист, но что такое бриз для человека, привыкшего к штормам?
Часто старый Боб приходил к каменному изваянию святого Франциска, стоявшему невдалеке, на берегу залива. Франциск являлся талисманом местных жителей, молодожены приносили к ногам святого цветы.
Боб здоровался с камнем, спрашивал, как у него дела…
Боб был тем самым парнем, кто принес свое отрезанное ухо в английский парламент, что и послужило началом восхождения маленького британского острова на вершины мирового господства, закончившегося знаменитой фразой: «Над британской империей никогда не заходит солнце».
А ведь тогда на него, на Роберта Дженкинса никто не обращал внимания.
Он медленно шагал по главному залу Вестминстера, неся высоко над головой бутыль со спиртом из прозрачного стекла, в котором плавало что-то белесое. Какой-то маленький, скукоженный предмет.
Этим предметом и было его собственное Роберта Дженкинса ухо, отрезанное испанским беспредельщиком Хулио Фандиньо!
«А ведь именно я стал тем ключом! Тем самым ключом к морскому господству Британии, которое привело потом к знаменитой фразе, которую не устают повторять эти надутые индюки в парламенте: «Есть Британия, а есть остальной мир!»
То есть, «Британия – выше всех»
Тори надо мной смеялись… показывали пальцем: "посмотрите на этого придурка, он отрезал ухо какого-то бездомного пьяницы с окраины Ист-Энда и принес к нам, сюда, хочет, чтобы мы поверили ему!"
А это мое ухо!
Мое, черт возьми!
Этот скот, Фандиньо, командир испанской военной эскадры, что нес чертову службу берегов Кубы, приказал своему матросу оторвать мое ухо, но я его сохранил! То есть Фандиньо сначала надрезал, а потом подозвал матроса, приказав оторвать.
Мое гребаное ухо.
– Передай своему королю, что я прикажу оторвать уже оба его ганноверских лопуха, если тот прибудет с контрабандой сюда, в Новый Свет!
Как обидно это слышать…
Как обидно…
Хотя Георг II никогда не вызывал уважения, но это был мой король, испанский черт тебя задери!
Мой, британский суверен!
И именно ему я клялся в верности! Оскорбив моего короля, он оскорбил и мою честь!
Попался бы ты мне юнгой на судне, оторвал не только твои уши…
А что мне оставалось делать?
Сначала засолил свое драгоценное ухо, потом засунул в бутылку рома, который, собственно, и продавал в испанских колониях. Смешно звучит… но эту бутылку чуть не выпил придурочный Джим Красная Борода! Хе-хе!
Тот самый Краснобородый Джим, сначала служивший у меня матросом на «Ребекке», потом ставший боцманом на каперской посудине, забыл уже название… как же ее звали…не помню, и гостивший уже в качестве знаменитого пиратского капитана тут, в моей хижине на Кубе, за полтора года перед тем, как его повесили на рее испанского галеона вверх ногами, захватив ночью всю команду пьяной в хламидомонаду…