Причина была другая: отец мучительно страдал оттого, что был секретным сотрудником КГБ. Стукачом. Пил горькую, казнил себя… В свое время его задержали сотрудники комитета за небольшое экономическое преступление ― хранил у себя в рабочем столе сто долларов. Как сувенир, в качестве закладки для книг, которые часто читал на рабочем месте. Эта привычка сохранилась еще со школы: прятал книгу под столом, когда родители заставляли делать уроки. Но сейчас уже некому было контролировать, и кто-то увидел сотенную долларовую купюру в книге.
Стукнули.
Понятно дело: кто хочет тянуть восемь лет крытки? Разумеется, был завербован и вынужден исполнять прихоти этой организации: будучи директором мебельной фабрики. Перед смертью отец написал сыну длинное письмо, где как на исповеди рассказал всё, умолял ни в каком виде не связываться с этой организацией: ничего хорошего они не принесут. «Они будут обещать тебе полную защиту от всех жизненных неприятностей, решение всех проблем, но как только ты станешь им не нужен ― избавятся от тебя как от старых трусов, равнодушно выкинутых на помойку.
Отец был человеком умным. «Они избавляются даже от своих, от кадровых офицеров и генералов, если всесильному шефу что-то не нравится. А на нас, на расходный материал даже не обращают внимания». Само собой, отец в письме просил никому не показывать это письмо, даже матери, а почему-то особенно матери, «только себе хуже сделаешь», лучше сжечь. Прочесть еще раз, на следующий день и сжечь.
Эта цепочка воспоминаний быстро пронеслась в мозгу, сама собой задрожавшая рука потянулась за сигаретой, но курить было уже поздно, надо ехать в институт.
Студент Угрюмов выпил плохонького кофе и нырнул в метро.
Лекционный зал выглядел, скорее, полупустым, хотя и сидели в основном девушки, любящие получать стипендию. А значит, ходят на все лекции. «Четверку. Всеми силами и формами ― четверку на экзамене».
В аудиторию вошла молодая женщина лет тридцати пяти. А то и меньше.
Выглядела потрясающе.
Осмотр начал снизу. Длинные французские сапоги на длинном же каблуке вызывали оторопь: как черт возьми она на них ходит? На таких длинных? И почему они не ломаются под ней? Такие тонкие?
Юбка из толстой английской шерсти вовсе не вызывала впечатления упитанной тетки, наоборот, удивительным образом подчеркивала изящные гитарные очертания ее обладательницы. Пиджак смотрелся как у голливудской суперзвезды, приглашенной на прием к английскому двору и предупрежденной, что встреча с королевой будет строгой, по регламенту: никаких излишеств и голых коленок, а вот пиджачок должен быть по высшему разряду.
Сергей оценил лекторшу сразу: «Кобыла! Породистая гнедая кобыла из конюшни какого-нибудь техасского миллиардера!
Она косила на студентов шалым глазом, даже ноздри слегка подрагивали, временами расширяясь, что и создавало это кобылье впечатление. Тут нельзя не упомянуть и о порывистых шагах, с лошадиным нетерпением выстукивала по аудитории, каблуками по полу. Иногда даже била копытом, легонько так, носком сапога. Как застоявшаяся в своем загончике и желающая бегать, бегать и бегать, черт возьми, бегать куда глаза глядят, и чтобы только свист в ушах, и только чтобы все прохожие шарахались в сторону впереди собственного визга, и чтобы только седок не сучил своими ножками и не тянул поводья, прекрасно зная, что эта лошадка его обязательно сбросит. Если захочет.
Она была неожиданно интересна в своем вамп-амплуа!
Несла какую-то прелестную чушь для установочной лекции первокурсников про гражданское право и чем оно отличется от уголовного, перечисляла три признака собственности, что деньги можно заработать всегда, даже привела в пример свою подругу:
– Не было денег, написала пьесу, продала в театр и теперь с деньгами! Каждый театр, ставящий ее пьесу, отчисляет авторские, это к вопросу об авторском праве. Я говорю: деньги валяются под ногами, надо их только поднять, применив свои собственные таланты. Нет денег? Напиши пьесу!
Для театральных студентов звучало забавно, многие кривились, иные широко улыбались.
Женская же часть аудитории молчаливо бледнела.
Они не слушали эту сучащую копытом стерву, а она несомненно была стервой, достаточно посмотреть ей в глаза. Что она может им нового сказать? И зачем? Зачем актрисе советского театра советское право, если актриса оная до сих пор еще делает простые ошибки в простых словах? Да не нужен ей этот предмет! И немецкий язык вкупе с французским не нужен: на сцене он никогда не понадобится! А если и понадобится, то только в крохотном эпизодике! А в Германию с Францией она поедет в обществе личного переводчика от министерства культуры, потому что станет театральной и киношной звездой первой величины!