Короткий сон в метро оказался тем самым, необходимым и целительным островком свежести. Я высадилась на Арбате, пошла подзабытыми переулками, где, последнее время изредка появляясь, сама чувствовала себя туристом. Но теперь к каждому взгляду примешивался волнительный призвук новизны – я представляла, как он будет поднимать лицо к этим пилястрам и колокольням, а я буду говорить что-то рядом с его плечом. Я даже не слишком переживала за собственную невнятную и косноязычную речь – его присутствие каким-то необъяснимым образом выравнивало во мне все, делало из меня какую-то лучшую версию, которая могла просто быть, но не осознавать происходящее.
С «Современником» все прошло неплохо, я замирала и от волнения поднималась на цыпочки, когда букинист в тяжелых очках вглядывался в форзац со свежим автографом, сделанным вчера вечером на коленках тонкой черной ручкой. Тем прихотливым почерком, который мне столько замечательных минут приходилось разбирать: сперва он казался совершенно неразличимым, но постепенно взгляд научался видеть в невнятных завитках слоги и складывать их в слова, которые начинали говорить к сердцу. Мне бы очень хотелось, чтобы это оказалось метафорой про обладателя почерка.
Вырученная сумма была не столь значительной, но вполне достаточной для умеренных столичных каникул. Меня снова стали мучать сомнения, как грамотно и тактично все объяснить ему про деньги, про паспорт и уберечься от малейшей предвзятости, не оставляющей ему выбора. Зашла съесть супу – единственное, что в меня поместилось, но никаких свежих решений даже подпитанный мозг мне не предложил. Взяла в киоске печати конвертик и решила дойти до Парка культуры, хотя у меня не было иллюзий, что несколько километров пешком способны проветрить мою сегодняшнюю голову.
Путь от метро был высвечен и устроен. Обжитое сияние из глубины нагроможденных домов обдавало ровным восторгом сопричастности. Быт, преображенный в бытие, густел в пространстве окраинного лета, звучал звоном столовых приборов, всплесками смеха и стуком колес дачных тележек, наполненных россыпью ягод и щедрыми букетам зелени. Я шла вровень с веткой железной дороги, и размеренный отзвук блеснувшей стремительной электрички, обнимая тяготеющий воздух, был вечной музыкой этих широт. Мне стойко казалось, что я нахожусь внутри какой-то постановки, и не хватало сил принять, что среди торжества вечерней жизни людей и мне уготовано место. Но шаг приближал меня к нему, заключенному в сверкающем поясе зажженных окон на корпусе дома, и ощущение чуда внутри меня приравнивала его к космическому кораблю, готовящемуся в полет. Бирюзовый квадратик света в эркере девятого этажа должен был убедить меня в том, что все происходит наяву.
Я застала его сидящим в своей комнате за закрытыми дверьми, и лишь через какое-то время решилась постучать, чтобы позвать ужинать. Он приветствовал меня лицом, на котором была не разошедшаяся тень какого-то озадаченного раздумья.
- Как ваши дела? Удались какие-то изыскания? – я заметила, как крохотный выдвижной столик, сидя за которым даже некуда было деть локти, его присутствие обратило в устроенное писательское пространство: листы бумаги пестрели выписками, рядом лежал блокнот для заметок и привезенные им книги. Эта его способность и тяга к труду в любых обстоятельствах вызывала какое-то недоуменное восхищение.
- Да, кое-что удалось наработать, благодарю вас за это удивительное изобретение, - протянул он мне телефон. – Но, признаться, меня крайне смутили и поразили некоторые сведения, которые пришлось узнать. Внутри меня развернулся панический холодок, тотчас ударивший в голову и, пожалуй, отразившийся на лице: вдруг он каким-то образом узнал даты или какие-то подробности своей жизни? Нет, не нужно, пожалуйста, ему итак приходится получать больше информации, чем хотелось бы, я не смогу простить себя, если что-то травмирующее обрушилось на него по моей вине.
- Я выяснил, что, например, целые строфы, которые Жуковский предпочел бы не включать в текст своей поэмы, - он встал и принялся в профессорской манере мерить шагами небольшой квадрат комнаты, - были найдены в его черновиках и опубликованы. Притом, исследователи знали об этой авторской воле, но отчего-то не вняли ей.
Я выдохнула, убедившись, что ничего слишком страшного не произошло, и стала просто наслаждаться его голосом, пытаясь придумывать наводящие вопросы, чтобы он говорил как можно дольше. Стараясь на смотреть на него неотрывно, я невольно заглядывалась на безупречно заправленную кровать, и это не то чтобы помогало держать себя в руках. Но его сдержанный и строгий вид будто еще обнаруживал мою совершенно беспомощную слабость перед ним. Рефлексия о том, как после едва отступившей ложной тревоги во мне начали разворачиваться совсем другие инстинкты, наводила на не самые радостные выводы о собственной природе. Он казался настолько лучше меня, что, несмотря на все желания, я будто логически готова была согласиться с тем, что между нами ничего невозможно.