- Более того, я встретил выдержки из переписки Василия Андреевича со мной и Вяземским, где мы делились впечатлениями, и все это так разъято и разобрано на цитаты, что едва ли не напоминает подслушанный разговор. - Боюсь, в этом и заключается главная разница между критикой, прекрасные образцы которой создаете вы, и литературоведением, которое стало уже наукой. Вы имеете дело с живым творением, которое, в случае Жуковского, вообще принадлежит вашему другу, и вам известны какие-то его скрытые основы. А ученый, отдаленный временем, смотрит на текст, как материал, в какой-то степени уже мертвый, и позволяет себе раскладывать его не только формально, но и ссылаясь на какие-то обстоятельства жизни автора. Я не могу представить, как странно и тяжело вам было все это прочесть, – это моя неосторожность, на самом деле… стоило разыскать для вас тексты без примечаний, - смешалась я, глядя в его внимательное усталое лицо.
- Полно, вы не виноваты – это был небесполезный опыт, над которым стоит подумать. Я понял, что меня ждет еще не одна неожиданность, и, признаться, стараюсь настроиться на… множество новых сведений, которые придется получить в этом странном моем положении. Я в каком-то даже азарте вчитывался во все это, и, верно, с непривычки к вашему прибору для чтения как никогда устал глазами.
- Быть может, хотите выйти на улицу? - Я подумал об этом, но час уже поздний, и настроя на прогулку нет, но, быть может, вы позволите выйти на балкон? Нет, я не знала, что можно сделать с этой превышающей мое понимание… скромностью? Деликатностью? Похвальным, но слишком ущемляющим себя уважением к чужому пространству.
- Зачем же вы спрашиваете? Я же не раз просила вас чувствовать себя здесь, как дома, и ничего не стесняться.
- Но мне, право, неловко было войти без разрешения в ваши покои.
Покои? Почему это так смешно, скажи лучше беспокои, дружочек, по твоей милости.
- Поверьте, в обыкновениях настоящего времени в этом нет совершенно ничего предосудительного. К тому же, дышать свежим воздухом – прямая необходимость, и я настоятельно вас прошу, не отказывайте себе в таком из-за условностей. Иначе в этом мире будет крайне сложно существовать, - я сбилась на какой-то извиняющийся тон и доверительно поглядела на него.
- Хорошо, я вас услышал. Его примиряющая улыбка и согласное слово вселили в меня какую-то смелую надежду на понимание. Он отправился дышать на балкон, а я пошла разогревать ужин, тяготясь смесью негодующей нежности и маленького довольства собой.
За столом он разговорился об издательских перипетиях сочинений Жуковского – я мало что понимала, как и в письмах всегда проглядывала эти места мельком, в поисках чего-то более жизненного. Но теперь меня полнила радость почти успокоенная – его голос был свежим, а тон утвержденным, и, казалось, он вовсе не намерен был заговаривать о какой-то перемене своего сложившегося положения. И я, едва ли не впервые расслабившись перед ним, предавшись течению его речи, не решалась затронуть эту тему. Мы даже не условились ни о чем на завтра, и это обстоятельство заставило меня осмелиться еще раз постучать в его комнату часом позже.
Он встретил меня в настораживающе небрежном виде, я в мгновенно загоревшемся трепете окинула взглядом всю его фигуру и не сразу заметила, что к щеке он прижимает платок – кажется, еще из своего века. Потом разглядела несмытый клочок пены у виска и догадалась, что он порезался. Как он умудрился сделать это безопасной бритвой думать было некогда, я только пробормотала «Сейчас» и вскоре вернулась с перекисью на ватке.
- Вы позволите? – проговорила я, приподнимаясь на цыпочках и от волнения, и будто уже готовясь принять его согласный ответ. Ужасно конфузясь, он отвел от лица ладонь, открывая мне беззащитную щеку с набухающим красным пятнышком ближе к уху. К счастью, порез был неглубоким, но это зрелище маленького недостатка бытия на лице, что было для меня воплощением совершенства, трогало до шума в голове.
- Сейчас будет небольшая пенная вечеринка, - я чувствовала, как сквозь призвук свежести и медицинский запах пробивается его подлинный, телесный, превращая меня в какой-то густой расплавленный состав, вынужденный стараться изо всех сил, чтобы не утратить границы, и не могла следить еще и за речью.