Он озадаченно кивнул, видимо, воспринимая информацию. Мне только что пришла мысль о том, что из меня на самом деле получается неважный гид по этому веку. Выходит, у него складывается о нем самое приблизительное и неполное представление. А о современном человеке и вовсе, почти никакое. Подумать только, быть может, я создаю у него впечатление, что за обедом принято перетирать за этимологию, а переписка Грота с Плетневым или второстепенные тексты Жуковского – это что-то вроде азбуки, по умолчанию известной всякому? В его время публикуемое произведение среди узкого образованного общества становилось относительно общеизвестным, и он едва ли может себе представить масштабы нынешних потоков информации, и стоит ли ему их представлять? Кажется, его пока едва хватает на восприятие всех этих внешних знаков отличия. Но, с другой стороны, так я, выходит, лишаю его объективной картины происходящего? И во многом делаю это для того, чтобы спрятать мою собственную увлеченность всем, что с ним связано. Никаких ответов у меня не было, только мутная тревожная взвесь в грудной клетке. Я решила продолжить следовать путем импровизации, допуская осторожные экскурсы вроде нынешнего и полагаясь на его крепкий незамутненный рассудок и собственную преданную искренность.
- Смотрите, если вам хочется составить какое-то впечатление не только о той Москве, в которую вы собирались, но и о той, в которую прибыли, советую понаблюдать за людьми. Да, не стоит слишком смущаться – если кто-то кажется вам не вполне одетым, то они сами не согласились бы с вами, уверяю. К тому же, ваш взгляд, мне кажется, просто не может никому показаться неучтивым. Боюсь, это единственный способ, который я могу предложить вам для знакомства со здешней публикой – я не принадлежу ни к какому обществу, в которое могла бы вас ввести. Да, это было так, но, справедливости ради, я должна была признаться самой себе – будь у меня хоть самая прекрасная и доверительно-принимающая компания, готовая к таким явлениям, я бы не хотела делиться им ни с кем и ни на минуту. Этот стяжательский порыв я пыталась оправдывать тем, что стремлюсь уберечь его от неизбежных в таком случае столкновений с современной этикой, политикой и культурой, не все аспекты которой я сумела бы внятно и нетравматично объяснить.
- А вы представьте, что просто приехали в другую страну, – формально это вполне так, - пыталась я искать решение. - Вам не знакомо это чувство некоторой большей свободы и расслабленности перед местными жителями, которое сопровождает путешествующего иноземца? Мне кажется, на него также похоже отношение к чужому языку, на котором иногда легче бывает позволить себе сказать то, что на родном звучит слишком наивно или нелепо. Я снова забылась, с увлечением набрасывая собственные мысли, в его присутствии так легко и складно переливавшиеся из головы, и не вполне заботясь о том, успевает ли за ними мой внимательный, но немного потерянный собеседник.
- Не могу вполне согласиться с вами, но отчасти я понимаю, что вы имеете в виду. Я попробую последовать вашему совету, - сказал он с той осторожностью, что вдруг будто отбросила меня на первые часы нашего знакомства.
Мы приближались к Мясницкой, и неунывающий экскурсовод внутри меня решил, что все эти спорные раздумья не должны отменять важности исторического дискурса.
- Мы вышли на довольно любопытный пятачок – это очень масонское местечко. Вот это здание с высоты имеет форму рога изобилия. Через дорогу – главпочтамт, вероятно, в этот самый дом попадали все ваши московские письма, прежде чем дойти до адресатов, - этот только что осознанный факт внезапно как-то согрел меня, сблизил с ним и уверил в том, что все хорошо. – Многие почтовые служащие исторически были масонами, их главный храм – прекрасное зрелище и ждет нас впереди. А в наши дни на почте России продолжают работать такие специфические ребята, что иногда мне кажется, что они тоже масоны.
- А вот и символический знак, - с улыбкой обратился он ко мне, показывая на синий городской указатель.
Я рассмеялась, скорее, от радости видеть его таким открытым и доверяющим, чем от того, что в гербе пожарной части, находившейся неподалеку, он разглядел перекрещенные молоточки. Я не стала разубеждать его, сама решив увериться, что мы увидели в центре Москвы масонскую инфографику, и предупредила, что впереди памятник Грибоедову.
Он разглядывал его неторопливо и вдумчиво, и я порадовалась, что замолчала ненадолго и смогла собраться с мыслями. Поняла, что очень уместно не стала расспрашивать его о масонах – почти уверена была, что он не входил ни в какое общество из-за того, что в годы их расцвета еще не был дворянином, и, возможно, это несколько подавляло его самооценку. Помнила все его фразы о том, что он никогда по рождению и воспитанию не принадлежал кругу близких людей – Пушкина, Жуковского, Вяземского, и, несмотря на сроднившие их обстоятельства, всегда чувствовал себя несколько в стороне и оттого какой-то особенный трепет питал к высшему свету. Помнила и те странные слова, что он ничего хорошего не запомнил из собственного детства и до двадцати лет «напоминал чурбан, лежащий на земле». Мне в это решительно не верилось, и у меня появились некоторые мысли насчет того, как помочь ему встретиться с прошлым и, быть может, получить какие-то небесполезные впечатления для настоящего. Вообще темные стороны прежней этики с ее патриархальными ограничениями и отсутствием знаний о самом себе в нем на моих глазах пока никак не сказывались. Это приятно удивляло, но мне хотелось верить, что он будет раскрываться больше, а значит с чем-то подобным я еще столкнусь. При всей восторженности, я отдавала себе отчет, что это слишком далеко идущие планы и признавала свою немного несвоевременную терапевтическую самонадеянность.