- С вами опасно вести беседу, Евдокия Николаевна, - никогда не знаешь, какую собственную мысль, облаченную в новую неожиданную форму, услышишь в следующую минуту.
Его голос звучал будто чуть ниже, я боялась заглянуть в его лицо и чувствовала только, как горят мои щеки.
- Полно, я не хотел вас смутить, - мне казалось, я чувствую, как в его облике проступает едва ли осознанное упоение властью надо мной и еще другая, более присущая ему интонация: он будто любовался во мне собственным отражением, своими словами и образами, которые так заботливо были собраны и переплавлены в моем сознании. – Напротив, вы помогаете мне живо ощущать какую-то ниточку между этим миром и тем, что мне так внезапно пришлось оставить. Не будь ее, я бы совсем потерялся здесь.
Это было так откровенно и обещающе, что меня начало слегка клонить в сторону. Я постаралась поучтивее и попроще улыбнуться и обратила его внимание на храм Николая Чудотворца в Кленниках, в приходе которого когда-то жил его приятель Боратынский.
Обнаружив свое желание подкрепиться и найдя во мне поддержку, он вызвался угостить меня и попросил разъяснить, что к чему. Я нашла этот жест очень милым и радостным свидетельством того, что он обживается, начинает привыкать к действительности и даже стремится к какой-то самостоятельности среди нее.
Мы сидели на высоком деревянном помостике с видом на Маросейку, и я чувствовала себя частью той жизни, мимо которой прежде лишь двигалась среди быстро менявшихся декораций. Казалось, так, на виду у всей улицы, умеют сидеть только прекрасные, молодые и смелые полубоги, звенящие стаканами сквозь смех и непринужденную вовлеченность друг в друга. Но теперь мы просто выбрали это место, потому что устали и захотели остановиться прямо сейчас, и я чувствовала, как в его присутствии все становится на порядок проще и подлиннее. Будто рядом с ним с меня слетают все условности и надуманные границы, мешающие существовать, и, почти равно чуждые этому миру во внешнем, мы одинаково становимся причастными каким-то скрытым, но яснеющим его основам.
- Я ем шаурму, а вы шаверму, - мне мало было проживать инсайты и выполнять челлендж: употребить этот замечательный продукт, не испачкав футболки, - я еще и шутить пыталась.
- Разве? Мне казалось, нам отпустили одинаковые блюда.
Нет, еще и смотреть в его лицо, не смеясь, – это было уже слишком. -
Потому что вы из Питера, там это блюдо называют так. Отчего, никаких внятных толкований мне неизвестно.
- Грот бы разобрался в этом непременно, - уверенно и так серьезно улыбнулся он, что я отвела лицо, но успела заметить, как он в увлечении капнул соусом на коленку. Внутренне убеждая себя быть осторожнее с руками, я протянула ему салфетку.
- Я не знаю людей, которые умели бы съесть шаурму без подобных последствий. Все нормально – к счастью, мы живем в мире, где изобрели стиральную машинку. Считайте, что вы обращены в культуру московского стритфуда.
Его лицо выражало смешанные чувства по поводу этого происшествия.
С обретенной сытой расслабленностью мы двигались наряжавшейся улицей, вдоль которой густо теснились летние веранды. По привычке выхватывая взглядом отдельные лица и обрывки голосов, я продолжала испытывать странную сопричастность – мир человеческой жизни, каким он представал теперь передо мной, продолжал оставаться чужим, но при этом я будто принадлежала ему, в каких-то главных и безусловных степенях.
У одного из дорогих ресторанов я загляделась на тонкую сияющую фигуру женщины с жемчужным убором в волосах и полупустым бокалом в изящной руке. Ее лицо было оживлено разговором, в нем теплела обращенность к другому и отражение его ответа. Невольно проследив за направлением взгляда моего спутника, я заметила, что оно сходится с моим. Вспомнила, как часто говорил он о своей тяге к красоте, которая является в сочетании прекрасных черт с обаянием и любезным обращением. Это была, должно быть, нелепая мысль, но мне снова показалось, что я ограничиваю его выбор, оставляя лишь в собственном обществе. Внятных идей, как поступить иначе, у меня не было, так что стоило признать, что в эту минуту я снова жалею себя. Оттого, что, вполне может статься, я совсем не в его вкусе. Ну правда, он пришел из мира, где у женщины не было других особых задач, кроме как украшать себя и производить впечатление. Оттого взгляд его стремится к привлекательным существам, подобным этому. И тут я в своей растянутой майке и с невнятным пучком на голове. Про любезное обращение вообще промолчу. Вместе с этими мыслями я попыталась представить, как мы выглядим со стороны, в глазах этих ребят, сидящих на верандах. Вид у меня был мягко говоря не люксовый, а в его сдержанном и внешне ничем не блещущем облике проступало такое безусловное достоинство, что недалекому прагматичному взгляду он легко мог представиться очень деловым и серьезным парнем. Так что я рядом смотрелась точно не его девушкой, скорее, непутевой дочкой-подростком, за которую меня вполне можно было принять издалека, откуда не разглядишь сложноватое для юного существа лицо и некоторую потрепанность жизнью.