- Господа, мимо которых мы сейчас прошли – что-то вроде бюджетной версии вашего высшего света, - когда мы свернули в переулок, проговорила я и подумала, что мною двигала какая-то собственная уязвимость и невольное желание снизить его, должно быть, великолепное впечатление, и только потом антропологическая наблюдательность.
- Да, я заметил про себя это сходство, но сложно определить, в чем оно. Быть может, вы мне поможете - расскажете, что отличает цвет нынешнего общества? Я чувствовала на себе его доверяющий взгляд, и мне казалось, что под ним я готова просто идти рядом и говорить о чем угодно, не ища ничего для себя.
- Во-первых то, что так называемый цвет теперь определяют не рождение и воспитание, но наличие каких-то связей, общественная известность и в большей даже степени капитал, который становится довольно универсальным средством достижения благ. Странное явление нашего времени, пожалуй, то, что для социального признания вовсе не обязательно совершить ничего выдающегося, как этого требовалось бы в привычной вам среде. Объектом внимания и даже обожания множества людей может стать повседневность, которой многие желают делиться с миром. Покажу вам потом какие-нибудь образцы подобного явления, если будет любопытно. Не знаю, по-моему, и счастье, и беда нынешнего человека – это доступность и обилие информации. С одной стороны, массовая образованность позволяет всем без труда обращаться к великим творениям прошлого, с другой – столько всего создается здесь и сейчас, что люди теряются и не успевают выбрать, и чаще останавливаются на чем-то привлекательном, но легковесном…
У меня снова были сомнения и собственной объективности, он слушал внимательно, но в лице его считывалась усталость. Я решила предложить ему сесть на ближайшей станции метро.
- Мои шуточки про Вергилия становятся немного ближе к реальности – вы не против спуститься к подземному поезду?
- Что ж, повесть Погорельского о черной курице отчасти подготовила меня к такой возможности, - с этой спокойной, будто зарекшейся чему-то удивляться улыбкой, отвечал он.
Я напрасно переживала за его первый шаг на эскалатор, который в мои шестнадцать лет был связан с волнением, а детям все-таки проще пробовать что-то новое. Но хорошая физическая форма и крепкие нервы помогали ему справляться и не с такими испытаниями.
- А правда, я сейчас всерьез – у меня были знакомые, дети иранского посланника, которых я учила русскому языку, они пользовались только личным транспортом. И мальчик лет девяти, узнав, что я езжу на метро, очень доверчиво спросил, как близко здесь находится ад.
Он рассмеялся так несметно, так вполную – вот уж не думала, что таким можно его впечатлить, и мне даже показалось, что за этой минутной веселостью стояла какая-то более сильная эмоция. Какая - мне пока не хотелось бы знать наверняка, я просто замирала от красоты, глядя вверх, стоя ниже на ступеньку эскалатора, а на лестнице бытия – пожалуй, не на одну.
- Выходит, мы с вами соработники на ниве просвещения юных? – чуть подавшись вперед, с не расходившейся еще улыбкой спросил он.
- Да, я занималась частными уроками несколько лет, но поняла, что педагогического дара лишена вовсе, и решила, что это будет нечестным.
- Вы прошли, стало быть, какие-то учительские курсы?
Это был самый обыкновенный вопрос, дань учтивости, но я впервые расслышала его интерес ко мне. И это осознание вместе с теплым креозотовым ветерком, который доносил ко мне его близкие выдохи, и шаткостью ползущего под нами полотна заставило меня крепче сжать поручень и ощутить какой-то непонятный подъем всего существа.
- Нет, я училась в институте, где из нас пытались вырастить писателей. Да, такой существует, но программа наша в общем-то сопоставима с вашим историко-филологическим отделением, а сам дух его основатели почитали вдохновленным Царскосельским лицеем.