Мы сидели на высоком деревянном поребрике с видом на мостик, ведущий в Ботанический сад, но роскошь новых пространств, несмотря на манящую взвесь июльских сумерек, меня уже ни на что не вдохновляла. Сегодняшняя культурная программа была слегка утомительной из-за больших расстояний между интересными нам локациями, но я не могла не повиноваться его трогательному желанию в один день поклониться карамзинским местам. Сначала мы отправились в Симонов монастырь, знаменитый так называемым «Лизиным прудом», где собирались некогда его впечатлительные ровесники – почитатели сентименталистов, а затем – в Свиблово, в окрестностях которого создавалась «История». Путь наш лежал через весь старый город наземным метро, и я не могла не показать ему из окна небоскребы Делового центра. Подумала, что делаю это едва ли не для того, чтобы полюбоваться его расширившимся взглядом и этим мелькнувшим на лице выражением уязвимой растерянности, которое будто делало его на момент чуть более познаваемым и понятным.
Мой взгляд был призван выражать благодарность обстоятельствам и разве что немного – собственной нахоженности в этих местах, когда мы пробирались окраинными тропами к ВДНХ. Мне вовсе не хотелось показывать ему подавляющие зрителя архитектурные творения, вдохновленные тоталитарным пафосом, и мы шли сторонними аллеями, мимо малоэтажных построек, напоминавших скромные флигельки несуществующих усадеб. Я нежно любила эти места именно за их вневременную причастность жизни: игрушечная ферма, административное крылечко, несмотря на нежилые жалюзи преображенное обнимающим плющом, загадочный павильон, что зимними вечерами напоминал маяк, заплетенный травами зеленый театр, подлежащий реставрации, но все вернее приближающийся к собственной идее. Вдруг перед нами выросла такая внезапно постмодернистская громада океанариума, и я подумала – почему бы и нет? Он выразил заинтересованное согласие, и это был, пожалуй, первый такой опыт приобщения к достижениям современности – больше нас притягивала видимо застывшая, но продолжающая жить история. Я искренне извинялась перед морскими жителями за недостаточный уровень собственного восторга перед их выхваченной, застекленной и так немилосердно ограниченной жизнью. Я любовалась в них отражением по-детски любопытствующего лица, изредка взглядывая на внимательный его профиль и пряча улыбки, которые никак не могли перестать расходиться от каждого его «что за чудная прелесть» или «какое замечательное существо».
В приятной темно-зеленой прохладе мы набрели на деревянный домик, почти дачку, выкрашенную выцветающей лиловой краской. Этому неприхотливому строению, которое звалось хостелом «Циолковский» и уже в самом названии заключало что-то неотмирное и одновременно слишком земное, я была обязана одним из драгоценных опытов. И тогда надо мной прошла минута из тех, которые называешь «делать или не быть»: при всем опасении показаться вычурной или косноязычной, я должна была попытаться поделиться этим с ним.
- Знакомо ли вам такое чувство, когда в случайном и ничем не примечательном зрелище, как этот окруженный зеленью дом, заключается вдруг какая-то ясность, какое-то обоснованное родство с миром, какая-то точка, где сходятся природа сотворенная и дополненная человеком? Он, прищурившись, посмотрел на дом и перевел взгляд на меня. - Я понимаю, о чем вы. Мне кажется, каждый из нас наделен этим свойством – из всего извлечь лучшее, симпатизировать всему душой, но не все умеют видеть божественное там, где для обыкновенных людей является одно вынужденное обстоятельствами.
* Я вовсе не готова была причислять себя к необыкновенным, совсем наоборот, но должна была понимать, что передо мной человек из общества, в лучшем смысле осознающего свою элитарность.
- Как верно, я все не могла определить своими словами еще одного момента – для проживания этого чувства необходимо понимать свою причастность к опыту прошлого, к другим словам о том же самом, вообще к культуре. Я про себя называю это «ощущением пушкинского дома».