- Как рифмуются, однако, наши с вами мысли – я про себя называю то же просто поэзией, а можно ли придумать лучшее определение такому воображаемому дому, где мог бы навечно поселиться Пушкин?
- Я так рада… я, - все мои попытки собранных реплик рассыпались перед его неярко очерченным обликом, таяли в принимающей сиянии из уголков чуть сузившихся на солнце глаз. Пришлось сделать небольшую справку, чтобы перевести дух.
– Пушкинским домом назван исследовательский институт, посвященный истории литературы. Но, если посмотреть шире, за этими словами может стоять и все русское пространство, и язык, и вся совокупность сказанного и сделанного людьми, которые оглядывались в его сторону, понимаете? Нет, это не я придумала, так говорил один замечательный современный автор. Я почувствовала, что сдуваюсь – такого напряжения стоило облекать свои растрепанные думки в видимость какой-то формы, я будто экзамен перед ним выдержала, и его спокойная ректорская полуулыбка лишь дополняла мои ощущения. Она же убеждала меня в том, что все не зря, что именно такими усилиями, важность которых не осознаешь, просто совершаешь их и не можешь иначе, и может состояться подлинный диалог с этим человеком.
- Но в вас теперь это так прекрасно проявлено, что Александр Сергеевич был бы счастлив такое услышать.
- Вы думаете?
Неужели это комплимент? Я же не колокольня, не овсянка и не тропическая рыбка, что происходит?
- Я уверен.
Дальние берега согласно рисовались сквозь дымку, в стороне складно гудел прогулочный вечер, водомерки оставляли свои круги, равнодушные ко всему человечеству. Наш разговор о Пушкине продолжился, будто не прерывался и лишь сделался на время чужд звучанию в воздухе, чтобы вновь воплотиться в нем.
- Самая наша памятная встреча случилась у Обухова моста, незадолго до его смерти...
Я знала, о чем он сейчас будет рассказывать, и старалась не выдавать этого лицом. Какая-то особенная прелесть заключалась в том, чтобы слышать об этом сокровенном опыте из его уст и осознавать, что он доверяет его мне. Я обратилась во внимание так, будто он хотел сообщить мне что-то личное, прямо касавшееся меня, и почувствовала, как набегают мурашки. Это была не привычная реакция на его голос, но что-то превышающее телесность – подобное случалось со мной перед некоторыми стихами. Мне вдруг становилось будто понятнее, как его определение поэзии имеет отношение не только к сложенным строчкам.
- ...Он все припоминал тогда ту евангельскую цитату «на земле мир, в человеках благоволение», называя это главным свойством, присущим людям, но не вполне проявленным в его жизни. – Он остановился на несколько мгновений, будто раздумывая, стоит ли говорить. Я не без улыбки предположила, что он собирается умолчать о том пушкинском настоятельном ему совете – писать мемуары, который он так и не исполнил. Конечно, я не стану и намекать на это. - Он сказал, что видит во мне эту способность к благоволению, но я никак не готов согласиться в том относительно нынешнего себя, о тех временах вообще промолчу. *
Мне хотелось бы говорить о том, насколько исчерпывающе и точно это определение подходит ему, как оно проявлено во всей его жизни – и той, которую он прожил, и той, о которой еще не знает. Каким чудесным образом и я теперь убеждаюсь в силе этого его благоволения, находясь рядом. Правда все, что я могла бы здесь выдать, походило бы на излишний восторг или, что еще хуже, – попытку польстить. Но его откровенность заставляла меня осмелиться идти дальше – мне пришла вдруг в связи с Пушкиным совсем другая мысль, которой я надеялась подвести его к чему-то более решительному.
- Вы слишком строги к себе и недоверчивы к гениальному знатоку человеков. Но в пушкинском суждении о себе самом мне видится такая присущая ему прозорливость. Вспомнила, как один, опять же, современный автор в прекрасном романе, правда, о Боратынском, приводит его диалог с младшим братом, студентом-гегельянцем. Думаю, вам живо знаком этот типаж. Мальчика, который мог выдать что-то вроде «Пушкину не хватает нравственной зрелости», - мы переглянулись, и от его растущей улыбки со мной начал происходить какой-то совсем не уместный теперь холодок, который пока позволял от себя защищаться. – Ответ Боратынского там был потрясающий: «Пушкин божественен. А боги не нравственны и не безнравственны – они абсолютно блаженны».
- Мне тоже кажется, что гений, превышая самое себя, тем самым выходит за пределы человеческих оценок, - осторожно ответил он.