Мне этого было совершенно недостаточно, я желала завести его мысль дальше: от гениев - к простым смертным. Казалось, именно представления о нравственности, сложившиеся в его время, ограничивают его и мешают свободнее посмотреть на мир, в котором ему довелось очутиться. Хотя, кого я обманываю – заговорившее тело не оставляло сомнений, что я стремлюсь к этому не для него, а для себя.
- Гений – существо исключительное, а нравы складываются среди самых обыкновенных людей, и им свойственно меняться со временем. То, что когда-то почиталось добродетелью, теперь обратилось в предрассудок. Скажу вам снова не своими словами – искренность превыше нравственности. Веление открытого сердца гораздо ценнее следования чьим-то установкам.
Он ответил не сразу. Казалось, я прозвучала слишком резко и категорично, но у меня заканчивались цитаты, как и силы, и смыслы говорить о таких вещах, которые между более равными людьми вершатся в воздухе. А наш культурный барьер, несмотря на его видимую преодолимость, лежал в областях слишком тонких, и я, кажется, начинала ощущать перед ним собственное бессилие. Наверное, я была совсем иначе устроена и оттого не могла уразуметь, как человек, попавший в такую исключительную ситуацию, оказавшийся среди абсолютного снятия всех привычных условностей, не захочет совершить... какое-нибудь очаровательное безумство? Да, здесь я хотела от него слишком многого, но хотя бы – прислушаться к собственным, не очевидным прежде желаниям. Предаться хоть самой скромной карнавализации существования.
- Однако, вы, кажется, обещались не погружать меня так глубоко в странные особенности вашего времени, чтобы сберечь от потрясений мою стариковскую голову? Я слышала эти слова, совершенно ничего не значащие, хотя он явно задумался, и торжествовала маленькую победу. Мне необыкновенно теплело от того, что он пока просто решил уйти от ответа, но не стал рассуждать о каких-нибудь вечных законах, которыми люди называют свои собственные для удобства власти друг над другом. В интонации его мне услышалось что-то такое уклончивое, почти предающееся, будто на самом деле он был вовсе не против потрясений, а прозрачный взгляд - я не могла определить, что в нем было, но моему, уже едва ли ясному, представлялась нерешительная потребность со мной согласиться.
Я смотрела перед собой на тяжелую вздрагивающую глубину и хотела, чтобы его глаза так же потемнели, чтобы все придонное и неосознаваемое обратилось в них мучительным желанием. Его колени были так сокрушительно близко, утренний приветственный поцелуй вдруг с новой силой загорелся на моей руке и показался не по-светски долгим, чутким, почти ласкающим. У меня шумело в ушах от одного осознания, насколько хорошо он способен мне сделать. Я не понимала, как минуту назад могла говорить и даже думать о Пушкине, гениальности и бессмертии. Все силы моего рассыпавшегося существа были обращены в борьбу – с необходимостью дотянуться до него, соединиться с ним, убедиться в его тепло воплощенной реальности всею собой. Я обхватила голову руками, спряталась и потерла виски – не отказалась бы даже от мутного плеска в лицо, но пруд был пуст и спокоен.
- Возможно, я забылась в намерении показать вам объективную картину нынешней реальности, но, раз так, слово гостя – закон, буду осторожнее впредь. Ответила я ему такой же формальностью, но вдруг выговорилось:
- Как вы относитесь к тому, чтобы посвятить завтрашний день древнему городу Твери? Это предложение далось мне так легко по наитию, иначе оно стоило бы долгих раздумий: я помнила о его спорных отношениях с собственным детским прошлым и не решалась заговорить о возможности такого путешествия. Он будто выдохнул оттого, что сомнительная тема разошлась сама собой, и бодро ответил:
- Весьма положительно отношусь – сегодняшняя прогулка по паркам и окраинам настроила меня на вполне провинциальный лад. Теперь он казался таким безупречным и чуждым всякого смятения, что я, верно, зря старалась скрыть на своем лице следы еще не вполне рассеянной бури, и не знала, радоваться об этом или сожалеть. Только невесомый взгляд, скользнувший по моим обкусанным губам, заставлял надеяться, что его не миновал ее сквознячок.
***
Утренняя платформа была иллюстрацией устремленности. Она выражалась и в гремучем синем локомотиве, который сосредоточенно и неспешно совершал свой расчисленный путь по боковому пути, заросшему зеленью. И в «Ласточках» и «Сапсанах», которые неуклонно двигались на север - в ту сторону, куда в скором времени предстояло отправиться ему. И в неунывающих дачниках, которые, казалось, в любую погоду и любое время суток одинаково победно будут волочить свои тележки с кустами. На самом деле они были совершенно правы, их цветные панамки и свернутые газеты, торчавшие из боковых карманов рюкзаков, гораздо больше, казалось, принадлежали реальности, чем те вибрации в воздухе, в которых купалась и куталась я под тенью близкого плеча.