- Неужели до нашего крохотного Бежецка проложили дорогу и пустили эти машины? – будто сам с собой проговорил он.
Я чуть тронула его за локоть, делая знак отойти в сторону – наша туристическая неспешность слегка не совпадала с местным будничным утром. Его воспоминание о родном городе тронуло меня и будто что-то пообещало моему ищущему упования существу.
- Если хотите, мы могли бы туда съездить, - отвечала я, пытаясь в то же время искать расписание. Я удерживалась от того, чтобы со свойственной мне торопливостью, за которой он явно не успевал, выдать сразу весь план, пока его желание еще даже не было проговорено.
- Признаться, да, мне хотелось бы увидеть эти места – за столько лет не доехал, и раз уж мы теперь здесь… Правда, путь туда не близкий, сможем ли мы вернуться засветло?
Я улыбнулась этому мило устаревшему способу отношений со временем, но доля правды в его опасениях была: если темное время суток путешествиям не препятствует ни капли, то последняя московская электричка уходит точно раньше полуночи. Мое неисправимое воображение начало рисовать сказочное роуд-муви с вынужденной ночевкой в каком-нибудь последнем оставшемся двухместном номере, но победить во мне должен был хладнокровный туроператор, призванный спланировать наиболее оптимальный маршрут. К тому же, сомнительный придорожный отель – не лучший вариант для внучки бактериолога и человека с обостренным чувством прекрасного, - невесело смеялась я про себя, но что-то говорило во мне, что эти размышления уже не так далеки от жизни, как могло показаться.
- Сейчас все порешаем, - коротко поднимая на него взгляд, я возвращалась к своим поискам и чувствовала необъяснимую внимательную нежность, разлитую в воздухе над моей головой. Она не требовала в себе убеждаться, просто обдавала, как ровное теплое сияние, которое все вернее начинало принимать мои очертания.
- Смотрите, если выехать через полтора часа, мы успеем осмотреть Бежецк и вернуться обратно к последней электричке на Москву. Как вы думаете?
- Как удачно, если нам удалось бы еще дойти до набережной – больше я в Твери почти ничего и не помню, - наклонил он голову так, будто мой вопрос прервал какое-то его раздумье.
Мы шли малоэтажной купеческой Трехсвятской – старой улицей, обращенной в пешеходную и имевшей обиходное название местного «Арбата», которым норовит похвастаться, пожалуй, почти каждый русский город. Сверяясь с картой и оформляя на ходу билеты, я замечала, как его взгляд светлеет при виде невысоких классических домиков, видавших, быть может, его юношей-семинаристом. Это был туристический уголок Твери, и кое-где можно было увидеть даже отреставрированные ретро-таблички булочной или книжной лавки, которые соседствовали, правда, с провозглашающими себя неоновыми вывесками масс-маркета.
Громады мостов и гранитный порядок прирученных набережных едва ли могли поразить воображение дорогого мне петербургского жителя, но, видимо, было в открывшейся панораме что-то такое, говорившее к его сердцу, что заставило надолго остановить взгляд на слиянии Волги с Тверцой. Он стоял, опершись на ограду, и смотрел в сторону Речного вокзала, где от старого монастыря времен его семинарии остался один барочный собор. Поймав направление его взгляда, я изучала своим дальние берега - кое-где совсем дикие, первозданные, напоминавшие описания из какого-нибудь текста Лескова. Вспомнила про памятник Пушкину неподалеку и хотела было поделиться с ним, но остановилась перед этим созерцательным молчанием, в котором было заключено что-то хрупкое и значительное. Я пыталась посмотреть на него со стороны по-настоящему: ведь в подлинной его реальности мне не может быть места, и убрать собственную наполненность им и все мои представления о нем показалось верным, чтобы приблизиться к такому взгляду. Мне казалось, именно это могло бы быть путем к его познанию – озарительно мгновенному и больше, чем человеческому, возможностью разглядеть его глубину. Но близкая его телесная воплощенность не переставала кружить мне голову даже теперь. Я думала о том, как многого еще не произошло для того, чтобы простая смертная встреча наша состоялась по-настоящему, и оттого попытка убрать себя из кадра его присутствия осталась лишь умозрительным упражнением.
Побитые бордюры и выцветшие буквы затейливых названий уездных городков на платформе автовокзала, где мы оказались, заставляли меня опасаться за комфорт предстоящих двух часов. Хотя, мысль эта была, скорее, автоматической – в таком обществе можно было пережить любые дорожные тяготы. Пожалуй, нам даже повезло: автобус попался умеренно технологичный, но с высоким подъемом, сдержанным бензинным сопровождением и не самым ужасным музыкальным вкусом у водителя. Я ожидала молчаливой заключенности моего спутника и старалась быть незаметной, оставляя пространство его воспоминаниям и раздумьям. Я занялась видами из окна и не сразу почувствовала, как он задремал, и мне открылась чуткая красота его сна. Кресла были тесноваты, и его локоть еще с начала пути уверенно поместился в сгибе моего, так что я принимала это почти бестрепетно. Было странное, непозволительное спокойствие в том, чтобы находиться в такой предельной близости обожаемого существа и замечать опасную натянутую прелесть в редких конструкциях линий электропередач, на какие я обращала внимание столько километров прежних своих дорог. Вскоре пространное шоссе сменила двухполосная сельская трасса с редкими домиками и необитаемыми остановками – свидетелями мерцающего бытия, которое сгущается по расписанию перед рассветом и после обеда. Я чувствовала прерывистое касание его волос на моей шее, различала сквозь хлопковую свежесть запах его плеча и мысленно обращалась к каждой кочке на нашем пути, прося ее быть милосердной и не спугнуть настоящей минуты.