- В этой церкви по праздникам, - начал он так, будто течение его мыслей вдруг зазвучало, - собирался хор из числа старших воспитанников. Я помню, как ходил под этими высокими светлыми окнами, ловил звуки и вглядывался в лица сквозь запотевшее от свечей стекло. Среди певчих был один юноша херувимской красоты: я все стремился уловить его голос из многих других, но он не выделялся ничем и был растворен в общей песне смиренной хвалы. Это еще больше приковывало меня к нему - казалось, что если мне когда-нибудь доведется услышать его одного, то я в этих звуках проживу все, что только может случиться прекрасного со смертным на земле. Я смотрел на него и перед этим великолепным образом казался сам себе таким нескладным, лишенным всяких талантов, таким далеким от совершенства.
Он замолчал, обернулся ко мне и посмотрел так, что мне захотелось спрятаться. Убрать себя из кадра – если не хватает душевного усилия, то прямо физически. Потому что слышать эти невыносимые откровения, видеть его уязвимость и просто говорить что-то складное в ответ – я не знала, как. Все, что я могла, было борьбой с желанием приблизить его к себе и принять всего, чтобы в нем не осталось памяти о собственной неполноте, чтобы он уверился в том, насколько бесценен, любим и прекрасен. Да, это был слишком легкий путь, едва ли вполне составляющий подлинную близость, но мне не доставало сил идти сложным. Меня сносило от эмоций, которым я не умела найти выхода, и оставалось лишь признать собственное поражение.
- Быть может, мне стоит оставить вас одного с милыми призраками прошлого? – кажется, от волнения я начинала нелепо подражать поэтическому языку его эпохи. Не думала, что смогу ощутить себя настолько потерянной рядом с ним.
- Зачем вы так? Я же вижу, как вы внимательно слушаете – я, быть может, никогда такого не встречал, - он будто смутился собственных слов и заговорил вдруг сбивчиво и торопливо. Я стояла, глядя в сторону, морщила лоб и не готова была это принять: все было слишком лучше, чем я могла предположить, и походило на какое-то случайно забравшее меня кино. – Да это я, должно быть, виноват – верно, заставил вас скучать?
Нет, я не могла позволить ему сбиться на такой тон и отстраненную любезность – мне было настолько это необходимо, что я сделала небезопасный шаг навстречу, приблизившись к нему чуть больше, чем обыкновенно.
- Вовсе нет, оставьте. Просто разная этика и моя глупая привычка примерять все на себя. Мне на вашем месте, скорее, захотелось бы прожить такое воспоминание в одиночку. - Мне тоже многое приходилось проживать одному, но без участья всегда казалось, что пропускаешь через себя какое-то лишнее время. О котором потом будешь жалеть, как о потерянном впустую.
Мне показалось, я заметила, как глубоко он выдохнул. И вдруг легко рассмеялся.
- Вспоминаю сейчас свысока о том мальчике, слегка угнетенном ответственностью, что налагало звание будущего духовника на столь юное существо. Как я боялся своей чуткости и внимания к человеческой красоте, считал, что возвожу себе кумиров, и всякую минуту ждал какого-то возмездия. И только начав знакомство с искусством понял, что это было всего лишь естественное зарождение чувства прекрасного. Которое делает мою жизнь только полнее и осмысленнее с тех самых пор. Тогда же я вовсе не осознавал его и даже страшился, и оттого долгое время потом казалось, что детские годы мои вовсе были лишены чего-то поэтического. Мне было совершенно нечего сказать и оставалось надеяться, что он это понимает и просто будет продолжать говорить.
- Бывало, насмотришься так в окна, служба отойдет, все разойдутся, а я все сижу на этом самом месте. Помню, вместо этой плиты здесь такой ольховый пенечек стоял, будто для меня. И странно, и страшно, и такое чувство, что некуда деться от красоты, и рассказать об этом не можешь никому совершенно. Вы смеяться станете, но я иногда забывался за тем, что рвал малину. Здесь ровно возле стен она росла. Колол и пачкал руки, но ел и ел, пока тошно не становилось. Тогда уже хотелось пройтись, а на ходу будто бы и расплещется все это из головы, и хотя бы спится полегче.