Проживая всю эту историю и какие-то мелкие ее шероховатости вроде моих нежных глупостей и его невозмутимых ответов, я была стойко уверена – если мне с нашей встречей так повезло глобально, то в деталях нужно иметь терпение стараться самой. Но теперь я почувствовала какой-то сбой в этой системе, когда, подойдя на несколько шагов к руинам, заметила малиновые кусты, росшие вперемешку с крапивой. На мое удивление, они даже плодоносили. Первой моей мыслью было «Вот это да, в мои времена все плодово-ягодное в округе сметалось ребятишками, еще не успевая созреть. Но теперешние детки, наверно, сидят в тик-токе, им не до малинника у храмовых стен».
- Вы станете смеяться, но... – я поймала его взгляд и приподняла ветку с лиловыми гроздьями. - Вот это в самом деле путешествие во времени! - каким-то до ликования изменившимся голосом воскликнул он, - давайте угощаться.
Я искренне благодарила свою бабушку-бактериолога, заветы которой не отпускали меня даже в такой момент, иначе мне, пожалуй, голову бы снесло от красоты. Я достала из рюкзака влажные салфетки и протянула ему.
- Постойте, профессор, протрите руки сперва. Необходимая предосторожность нашего века, - уже менее бодро пробормотала я, опасаясь за свое невольно фамильярно прозвучавшее обращение.
Но его сосредоточенная покорность и ответный почти ласкающий взгляд намекали, что приемы снижения патетики удаются уже не очень.
Стараясь не смотреть на его мелькавшие пальцы и раскрывавшиеся губы, я катала малиновые косточки на языке и скользила взглядом по ветхим стенам, где можно было различить начертанное слово «юность». Подумала, что такое отношение к храму едва ли умилит его и радовалась, что он не замечает этого, потому что смотрит теперь немного сквозь окружающие предметы, больше на воздух между ними. Но, если взглянуть на его историю со стороны, эта надпись казалась мне даже гармоничной. Я думала о том, как по-прустовски сейчас мы проживаем один момент, направленный в разные стороны. Он отсылается к детскому прошлому, где эта сладкая кислинка говорила об отчаянной, непоместимой красоте и попытках справляться с ней. А я, когда-нибудь много позже, сорвав на мамином участке случайную горстку малины, стану вспоминать обо всем, творящемся в настоящем моменте - таком плотном и сгущенном, что, кажется, его нельзя уложить в одно ощущение. Но время умеет многое, как мне пришлось убедиться, и наши мнимые человеческие несоразмерности для него – не более чем крохотные складки на бесконечно струящемся полотне.
Но нет, на самом деле я не могла думать о Прусте, когда опускала невольно взгляд и видела лиловое пятнышко в уголке его губ. Держала неверной рукой ветку, изображая увлеченные поиски, но смотрела, каменея, на пурпурную струйку сока, спускавшуюся к его запястью. В горле пересохло так, что я не могла проглотить ни ягодки, только аккуратно растила их горку на своей ладони. Подумала, раз уж он так увлекся, почему бы мне не поделиться с ним, если самой не хочется. Действительно, именно об этом я и подумала.
Я приподнялась чуть выше своего роста, протягивая к нему руку. Он наклонил голову, подставил теплую липкую ладонь и облизнул губы так, что я, кажется, обернулась одновременно каждой из ягод, что бесконечно пересыпались, становясь подвластными ему. Он коснулся моего плеча, коротко провел пальцами к шее и, остановившись на затылке, приблизил меня к себе. Его поцелуй был таким целомудренным и почти невесомым, что я не успела ни устать тянуться к нему, ни поднять руку к его волосам. Мечта об оскоминке на его языке так и осталась мечтой, и его глубинного вкуса я не узнала. Едва разомкнулось это маленькое тепло кругом меня, совершенно не желавшей спускаться обратно, я даже порадовалась, что не успела ничем спугнуть его новорожденную хрупкую нежность своей, окрепшей и жаждущей. Но взгляд выхватил лиловое пятнышко, оно заполнило его до краев, и я потянулась к уголку его губ, будто в этом жесте заключалось что-то спасительное. Сначала робко приложилась, но, чувствуя его уверенную ладонь на моей спине, стала касаться языком, пока засохшая капелька сока не обернулась на нем малиновым отголоском, смешанным с солоноватым вкусом его кожи. Выдохнула, дрогнув всеми позвонками, так что его рука, будто успокаивая, заскользила чаще. Тяжело опустилась на ступни, зная, как они должны заныть, но почти не чувствуя. Уткнулась в его ключицу, расслышав, как густо и глубоко колотится в груди. Возбуждение будто выросло до какого-то предела и почти не больно расплылось, добравшись до затылка, куда теперь не могла пробиться ни одна мысль. Только навязчивая радость о том, что я поймала момент, в который жизнь переливается в воспоминание.