Он взял меня за запястье и отвел ладонь от лица, так что мне нечем было защищаться, и я зажмурилась не то от заоблачного сияния в окне, не то от человеческого рядом со мной, которое, вровень с расплывавшимся солнцем, теплело и обретало все новые очертания. Глядя на мое открытое в своем восторге лицо, он не отпускал руки, прикладывал пальцы к губам, которые смелели и влажнели с каждым касанием, обдавал дыханием, гладил и сжимал в своей уверенной ладони. Я осторожно выдохнула, будто боясь нарушить воздушный состав происходящего, опустилась на спинку кресла, чуть запрокинув голову, и прикрыла глаза. Каждое его движение отдавалось в пояснице нараставшей волной, которая будто толкала меня и отделяла от остального пространства. Казалось, подо мной и вокруг ничего нет: ни сиденья, ни шин, ни всех хитросплетений механизма, который делает из нас движущуюся по трассе точку. Только переливающийся сквозь ресницы раскрашенный воздух, тягучая сладкая сила, которая заставляет его делать это со мной, и мой выгнутый позвоночник, выдерживающий все на своей утратившей пределы оси. Дышать становилось сложнее, я сжала дверную ручку, как на вираже, каких вовсе не предвещала мирная равнина за стеклом. Плавленый, томный, изнемогающий голос Ланы Дель Рей выводил в моей голове: “I’m alive, I’m a lush, I’m in love” – я готова была подписаться под каждым словом, но у меня не достало бы сил сделать этого даже метафорически. Меня несло взвесью степного закатного зарева над ликующей чащей, и я плыла золочеными полями, его коленями, растворяющей музыкой, которую ставил, казалось, какой-то неотмирный диджей. Мне хотелось, чтобы кто-нибудь двигал точки на карте так, что Тверь отделяли бы от нас несчетные древнерусские версты. Но если смириться с тем, что каждая из них приближает нас к остановке, то пусть она случится скорее. Чтобы это бесконечное предстояние не вынесло из меня крохотный, бьющийся сознанием кристаллик, который все наполнялся горением лететь далеко далеко, но ничего не хотел больше, чем не двигаться с места.
***
- Следующая остановка Московское море, - говорила к нам ночная необитаемая электричка, ящерка света, уверенно ползущая по проложенному пути. Я приоткрыла форточку и забралась с коленями на сиденье, чтобы обдаваться стремительным дуновением от несущейся земли, в надежде освежить им голову. Он благоразумно занял место напротив, и лишь на его реплики я отрывалась от звучно движущейся картинки, без стекла создающей такое ощущение захватывающей погруженности, которое милостиво обещало спрятать меня даже от меня самой.
- Откуда же здесь морю взяться? В мое время и начала того не было, - в его интонации звучала предсказуемая усталость - и от затянувшегося дня и, казалось, от усилий вести беседу в прежней манере, когда ее неопределимо начинало клонить в какое-то иное, тревожное и прельстительное русло.
- Это разлив водохранилища, место слияния канала имени Москвы с Волгой, - изображала я бодрящегося топографа, не уверенная в собственных словах, - искусственное море, одним словом.
Я вспомнила вдруг балкон и гомеровскую пену, подступавшую ко мне, и его предплечье. Протянутая близость случившихся моментов показалась далекой, как сон, и ничего не заполняющей. Сквозь телесное торжество и уверенно взыскующее предвкушение хлынули вдруг его слова, почему-то именно сейчас накатившие волной памяти: «Все, встречающееся с душою из отдаленной страны, но ей родное: она сперва в него тихо и долго всматривается, потом сближается с ним, и, наконец, у нее не достает сил отлучить его от себя».* У меня не было мысли досадовать на Гомера, потому что сказанное относилось всего лишь к «Одиссее», и казалось бессмысленным уточнять, в какие это было годы: до нашей встречи или после. Слова эти обрушились на меня во всей их болезненной, исчерпывающей силе так, что высекли невольные слезы. Я опустилась на сиденье, жалеющим жестом обняв колени и будто желая запрятать все это в себя поглубже, наверняка, чтобы не задеть его ни на краешек этим отчаянным осознанием неотвратимой утраты.
- Что случилось? - подался он вперед, мужественно не сходя со своего места.
- Ничего, просто стихотворение одно вспомнилось, способное, мне кажется, возвести эту картину в окне до совершенства. Вы не откажетесь прочесть?
- Разумеется, если вы дадите подсказку, что вам хотелось бы услышать. Я, кажется, выучился отчасти читать в ваших мыслях, но умению этому еще далеко до самостоятельной полноты.
Даже его многозначительная полуулыбка не вызвала во мне ожидаемый трепет – меня сковывал иной, выхватывающий из теплого вагона к продутому обнаженному космосу, которому я не готова была предстоять. И только обращение к искусству показалось возможностью временного, но спасительного примирения.